— Я тебя понимаю. У меня те же проблемы. У большинства.
Дик знал, что большинство на навегах — и вообще в «колонии прокаженных» — составляют офицеры в чине не ниже капитан-лейтенанта или полковника. Простых военных не тащили на Картаго. Такие, как Грегор, были скорей исключением — «Сокол» попался уже под самый конец войны, когда пленных девать было больше некуда…
Да, эти люди привыкли к комфорту — хотя бы относительному. Торвальд явно думал, что понимает его — но у Дика были немножко другие проблемы, чем у этих офицеров.
— Если бы вы… разрешили мне перебраться в четвертый кубрик, — сказал он.
— К гемам, — Торвальд приподнял брови.
Дик провел рукой по глазам. Торвальд опять понял его неправильно, но… лучше уж так.
— Я ведь работаю с ними. Чиню боты в цеху… вообще… Сэр, я…
Смертельно устал проповедовать…
— Я бы там просто лучше спал. Они не такие… шумные, и…
И что бы ты ни утверждал, ты не воспринимаешь их как полноценных мужчин…
— И я привык к ним, — сказал он с гораздо большим напором, чем хотел.
— Ричард… Или тебя лучше называть Кайзер? Нет? Хорошо, Ричард… Я должен быть откровенным — мне совершенно не хочется получить приговор за этологическую диверсию.
— Да, я понимаю… сэр, мы должны были давно поговорить, и именно об этом. То, что я предложил господину Сейта… оно совершенно невозможно без этой… этологической диверсии. Хартия с домом Сога, если она состоится, должна включать пункт о признании гемов людьми. Иначе это будет просто еще одна грязная перепродажа.
— Я понимаю. Но эта хартия еще не состоялась. И если ты начнешь проповедовать здесь…
— Я уже проповедую здесь, — сказал Дик.
Торвальд поднял глаза к пасмурному небу.
— Ну я же просил, — просочилось у него сквозь зубы.
— Вы меня не дослушали, сэр. Вы тоже проповедуете, и все здесь. Мы живем с ними рядом, они смотрят на нас, слушают нас… Они похожи на детей, это правда — но дети не глухие. И не тупые. Они очень многое понимают. И если кто-то работает рядом с ними… Они ведь не могут не видеть, кто и как к ним относится.
— Разве мы относимся к ним хуже, чем вавилоняне? — удивился Торвальд.
— Мы иначе относимся, сэр, вот в чем дело. Мы не можем относиться как вавилоняне, у нас другое воспитание. Мы к ним относимся как не пойми кто. Христианского отношения себе не разрешаем, вавилонского не умеем, а они… они непривычны к такому. И мы тоже. Сэр, какая бы это ни была идея, купить рабов на навегу — она обернется скверно для имперцев прежде всего. Мы должны… разрешить себе быть христианами. Иначе мы станем чем-то много хуже вавилонян. Приговора за этологическую диверсию нужно было бояться раньше. Нужно было не набирать гемов в экипаж. А теперь уж поздно. Я не благовествую им словами, но я… отношусь к ним как должен относиться, и иначе не могу. Этологиеская диверсия будет по-всякому, вы можете только решить, кого подрывать: гемов или своих людей.
Торвальд смотрел ему в глаза все время этого монолога, потом сказал:
— Поднимается ветер. Не хотелось бы его перекрикивать. Пойдем внутрь.
В капитанской каюте он заварил кофе, плеснул в чашки немного синтетического бренди.
Незнакомый сладко-горький запах был как смешанное чувство радости и грусти.
— Это была плохая идея, — согласился Торвальд, грея ладони о свою чашку. — Но другого выхода не осталось. Набрать людей-вавилонян означало повести их на верную гибель. А имперцы со мной идти не хотят. В прошлый раз я потерял корабль и людей. Хельга не замедлила воспользоваться случаем и раздуть этот страх и ненависть ко мне. Теперь я в общих глазах едва ли не больший мерзавец, чем Дельгадо. Почему ты не пьешь?
— Спасибо, сэр, — Дик ради приличия глотнул.
— Так что ты предлагаешь?
— Я всего лишь прошу, чтобы мне разрешили спать в четвертом кубрике.
— Мне нетрудно разрешить, но чего ты этим добьешься?
— Я хоть объясню им, что происходит. Они… теряются, сэр.