Эссе о развитии христианского вероучения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Даже effata[37] Христа и Его Апостолов является типичной формой, подобной вышеупомянутым пророческим указаниям и предсказаниям, а также предписаниям вероучения. Если, в таком случае, пророческие указания имели и имеют развитие, которое действительно происходило сначала через последующие откровения, а затем через произошедшее событие, то вероятно, что те догматические, политические, обрядовые, и этические указания, которые имеют ту же структуру, должны допустить такое же расширение. Таковы «сие есть Мое Тело»[38], или «ты — камень (Петр), и на сем камне Я создам Церковь Мою»[39], или «кроткие… наследуют землю»[40], или «пустите детей… приходить ко Мне»[41], или «чистые сердцем… Бога узрят»[42].

В соответствии с такой характеристикой учения Христа, может быть приведена следующая цитата уже упомянутого автора: «Его задокументированные слова и дела, когда Он находился на земле … являются для нас декларацией Законодателя». В Ветхом Завете Всемогущий Бог сначала продекларировал Десять Заповедей на горе Синай, а в дальнейшем они были записаны. Христос сначала проповедал Благую Весть, одновременно дающую надежду и закон в Нагорной проповеди, а затем Его Евангелисты записали ее. В дальнейшем, когда Он проповедал Благую Весть, Он проводил параллели к Десяти Заповедям. И Его стиль, кроме того, соответствует полномочиям, которые Он принял на себя. Этот стиль имеет показательные и строгие характеристики принадлежности Христу; Он говорил, как никакой другой человек не мог говорить. Заповеди Блаженства, с которых началась Его Проповедь, — образец того непередаваемого стиля, который соответствует, насколько человеческие слова могли соответствовать, Воплощенному Богу.

«Но не в этом особенность стиля Нагорной Проповеди. Все евангельское есть особенное, отличимое от любой другой части Священного Писания, показывающее себя в важных декларациях, канонах, сентенциях или изречениях, таких, какие выдвигают законодатели, а комментируют законники. Несомненно, все, что наш Спаситель сказал и сделал, характеризуется одновременно простотой и тайной. Его символические действия, Его чудеса, Его притчи, Его ответы, Его пророчества, — все это есть представления в зачатке законодательных актов, данных для развития впоследствии, это код божественной истины, которая должна была всегда быть перед человеческими глазами, чтобы стать темой исследования, интерпретации и руководством в дискуссии. „Истинно, истинно говорю вам“, „но я говорю вам“ — это признаки высшего Учителя и Пророка».

«И поэтому Отцы Церкви говорят о наличии Его учения. „Его изречения, — замечает Святой Иустин, — были кратки и сжаты, ибо Он не был ритором, но Его слово было облечено Божественным авторитетом“. И Святой Василий также говорит подобным образом: „Каждое дело и каждое слово нашего Спасителя Иисуса Христа — канон благочестия и добродетели. Когда ты вслушиваешься в Его слово или вглядываешься в поступок Его, то не делаешь это, как будто между прочим или в простой и плотской манере, но вступаешь в глубину Его размышлений, становишься причастником истин, мистически являющихся тебе“» [3].

Более того, хотя известно, что развитие Откровения продолжалось на протяжении всего ветхого устроения вплоть до самого конца служения нашего Господа, с другой стороны, если мы обратим свое внимание на происхождение апостольского учения после Его Вознесения, мы окажемся не в состоянии определить исторический момент, когда рост доктрины прекратился, а Правило Веры было раз и навсегда установлено. Это произошло не в день Пятидесятницы, ибо Святой Петр должен был еще узнать в Иоппии, что ему нужно крестить Корнилия; не в Иоппии и Кесарии, ибо Святой Павел позже должен был еще написать свои Послания, не по смерти последнего Апостола, ибо Святой Игнатий позже еще должен был основать учение о Епископстве; и, кроме того, ни тогда, ни в последующие столетия, ибо канон Нового Завета все еще не был определен. Это произошло не в Символе Веры, который является не собранием определений, но кратким изложением известных определений веры, неполным выводом, и, подобно молитве Христа («Отче наш») или Декалогу, простым примером божественной истины, очень близкой к изначальной. Невозможно назвать ни одной доктрины, которая бы обладала полнотой с самого начала, но не приобрела бы ничего впоследствии, благодаря исследованиям веры или из-за нападок ереси. Церковь уходила вперед от старого мира также поспешно, как иудеи из Египта, «и понес народ тесто свое прежде, нежели оно вскисло; квашни их, завязанные в одеждах их, были на плечах их»[43].

Далее, политические события, о которых говорится в исторических описаниях Священного Писания, столь же поразительны, как пророческие и доктринальные. Может ли какая-либо история иметь более человеческое появление, чем возвышение и воспитание избранного народа, о котором я только что упоминал? То, что было определено в решениях Господа на небесах с самого начала, то, что было неизменно, то, что было сказано Моисею в Неопалимой Купине, впоследствии представляется как рост идеи в последовавших чрезвычайных обстоятельствах. Божественный Голос в Неопалимой Купине возвестил об Исходе детей Израиля из Египта и об их вступлении в Ханаан; и добавил, в знак достоверности Своей цели, «когда ты выведешь народ из Египта, вы совершите служение Богу на этой горе»[44]. Теперь это жертвоприношение или празднество, которое кажется лишь несущественным и второстепенным в Великом освобождении, в то время было последним требованием, которое Моисей предъявил фараону, «и пойдешь ты и старейшины Израилевы к царю Египетскому, и скажете ему: Господь, Бог Евреев, призвал нас; итак отпусти нас в пустыню, на три дня пути, чтобы принести жертву Господу, Богу нашему»[45]. Было добавлено, что фараон сначала отклонил первую их просьбу, но после чудес он позволил им уйти совсем, даже с драгоценными «вещами серебряными и вещами золотыми, и одеждами»[46].

Соответственно, первая просьба Моисея была: «…отпусти нас в пустыню, на три дня пути, чтобы принести жертву Господу, Богу нашему»[47]. Перед нашествием жаб предупреждение повторное: «…отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение»[48]; и после этого фараон сказал: «…я отпущу народ [Израильский] принести жертву Господу»[49]. Это происходит снова перед нашествием песьих мух; и после него фараон предлагает иудеям жертвовать в Египте, от этого предложения Моисей отказывается, потому что «…отвратительно для Египтян жертвоприношение наше Господу, Богу нашему»[50]. «Мы пойдем в пустыню, на три дня пути, — он продолжает, — и принесем жертву Господу, Богу нашему, как скажет нам»[51], и фараон тогда уступает им и позволяет принесение жертвы в пустыне, «…только, — он говорит, — не уходите далеко»[52]. Просьбы повторились отдельно перед язвами мора скота, града, и саранчи, нет упоминания еще чего-либо сделанного после служения или жертвоприношения в пустыне. В последней из этих бесед, фараон спрашивает объяснения, и Моисей увеличивает свои требования: «…пойдем с малолетними нашими и стариками нашими, с сыновьями нашими и дочерями нашими, и с овцами нашими и с волами нашими пойдем, ибо у нас праздник Господу»[53]. Что было дальше, кажется, ясно из ответа фараона: «… пойдите [одни] мужчины и совершите служение Господу, так как вы сего просили»[54]. На язве тьмы фараон уступает увеличенным требованиям, за исключением того, чтобы они брали с собой стада; но Моисей напоминает, что эти требования были подразумеваемыми, хотя не выражены в первоначальной формулировке: «…пусть пойдут и стада наши с нами, не останется ни копыта; ибо из них мы возьмем на жертву Господу, Богу нашему; но доколе не придем туда, мы не знаем, что принести в жертву Господу»[55]. Даже при последней встрече не было никакого указания на то, что они уходят из Египта навсегда; вопрос был оставлен, чтобы он решался египтянами. «И придут все рабы твои сии, — говорит Моисей, — ко мне и поклонятся мне, говоря: выйди ты и весь народ, которым ты предводительствуешь. После сего я и выйду»[56]; и, соответственно, после язвы на первенцев, они были выгнаны в полночь, со своими стадами, своими квашнями и своим тестом, нагруженные добычей из Египта, поскольку впереди была предопределена очевидная комбинация обстоятельств или сложностей. Все же Моисей знал, что это их исход из Египта окончательный, ибо он взял кости Иосифа с собой; но решение фараона вскоре изменилось, когда его спросили прямо: «…зачем отпустили Израильтян, чтобы они не работали нам?»[57] Но этот ход событий, неопределенный и неясный, как это казалось, несмотря на чудеса, которые произошли, был направлен близко к Тому, Кто решает постепенно то, что Он определил абсолютно; и все закончилось разделением Красного Моря, и уничтожением войска фараона, преследующего их.

Вместе с тем, из того, что происходило в течение сорока лет впоследствии, когда они продвигались к обещанной земле, казалось, что подлинное предоставление территории не имело в виду страну к востоку от Иордана, принадлежащую впоследствии Рувиму, Гаду и половине племени Манассии; по крайней мере, они обязались сначала оставить Сион в покое, если правитель позволит им пройти через эту страну, и только после его отказа от такого разрешения, они вторглись и присвоили эту землю.

6. Следует также отметить, что структура и стиль Священного Писания имеют особенности; структура его так бессистемна и различна, а стиль так метафоричен и уклончив, что никто не позволил бы себе с первого взгляда сказать, что есть в нем, а чего нет. Писание не может быть полностью понятым, и его содержание не может быть каталогизировано; но после всех наших стараний, до конца нашей жизни и до конца Церкви, оно останется неисследованной и неподчиненной землей, с холмами и долинами, лесами и потоками с правой и с левой стороны нашего пути и близко от нас, полной скрытых чудес и отборных сокровищ. Ни о какой доктрине, которая в действительности не противоречит тому, что было сказано, нельзя безапелляционно утверждать, что ее нет в Священном Писании; ни о каком читателе, который изучает его, нельзя сказать, что он овладел каждой доктриной, содержащейся в нем. Замечания Батлера по этому поводу были только что упомянуты. «Более четкое и специфическое знание, — он говорит, — тех вещей, изучение которых Апостол называет приближением к совершенству[58], то есть, наиболее неясных доктрин Евангелия, и пророческих частей Откровения, подобно многим разделам естественного и даже частного знания, возможно, требует очень точной мысли и осторожного рассмотрения. Препятствия для естественного и сверхъестественного восприятия и знания были того же рода. И как вся система Священного Писания еще не понята, так, если понимание когда-либо наступит раньше „восстановления всех вещей“ и без сверхъестественного вмешательства, оно должно произойти таким же образом, как бывает получено естественное знание, путем прогресса познания и свободы, а также через отдельных лиц, внимательно следящих, сравнивающих и выполняющих указания, рассыпанные повсюду, которые недооцениваются и игнорируются миром. Ибо именно таким путем делаются все усовершенствования, когда вдумчивые люди следят за неясными намеками, как бы случайно брошенными нам природой или как бы случайно пришедшими нам в голову. И нет ничего удивительного в том, что книга, столь долго находившаяся в распоряжении человечества, содержит много еще не открытых истин. Ибо все те же явления и те же исследовательские способности, благодаря которым были сделаны такие великие открытия в естественном знании в нынешнем и прошлом веке, были в равной степени в распоряжении человечества и несколько тысяч лет назад. И можно предположить, что те события, которые происходят, должны открывать и разъяснять значение некоторых фрагментов из Священного Писания» [4]. Батлер, конечно, не рассматривал случай новых предметов веры или развития, обязательного для нашего восприятия, но он, несомненно, свидетельствует о вероятности развития, имеющего место в христианском вероучении, как таковом, что является вопросом, о котором и идет речь.

Можно добавить, что все определения или суждения Ранней и Средневековой Церкви основываются на конкретных, хотя иногда и малопонятных, высказываниях из Священного Писания. Таким образом, Чистилище может найти обоснование в «спасении через огонь» и «многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие»[59]; Передача Достоинств Святых нам — в «получении награды пророка», ибо «принимает пророка, во имя пророка» и «награды праведника», ибо «принимает праведника, во имя праведника»[60]; Реальное Присутствие имеет отношение к выражению «сие есть Тело Мое»[61]; отпущение грехов — к выражению «будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили; но кто будет хулить Духа Святаго, тому не будет прощения вовек»[62]; Елеопомазание — к «помазав его елеем во имя Господне»[63], добровольная бедность — к «все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах»[64], повиновение — к «Мне должно быть в том, что принадлежит Отцу Моему»[65]; почитание творений, одушевленных или неодушевленных, — к Laudate Dominum in sanctis Ejus[66], и adorate scabellum pedum Ejus[67]; и подобным упованиям.

7. Наконец, хотя Священное Писание нигде не признает себя боговдохновенным и не утверждает боговдохновенность тех цитат, которые наиболее важны, оно четко предвосхищает развитие Христианства, как его структуры, так и его вероучения. В одной из притч Христа «Царство Небесное» даже определяется как «зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков»[68] и, как Святой Марк говорит, «пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные»[69]. И далее, в той же главе Евангелия Святого Марка, «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе»[70]. Здесь говорится скорее о внутреннем элементе жизни, будь то принцип или доктрина, чем о каком-либо простом внешнем проявлении; и достойно внимания, что подразумевается самопроизвольный, также как и последовательный, характер роста. Это описание процесса соответствует тому, что было изложено выше относительно развития, а именно, что оно не есть результат пожелания и решения или принуждения, или какой-либо техники рассуждения, или какой-либо утонченности интеллекта, но развитие доктрины происходит из-за ее собственной врожденной способности к расширению в пределах ума с течением времени, хотя и с использованием рефлексии, доказательств и характерных мыслей, как это может случиться, зависимых от нравственного возрастания души при влиянии рефлексии. Кроме того, Притча о закваске описывает развитие доктрины с другой стороны, а именно, ее активную, всепоглощающую и всепроникающую энергию.

Итак, по необходимости, на основании истории всех ответвлений и сторон религии и ввиду наличия аналогии и примеров в Священном Писании, мы можем справедливо сделать вывод, что христианское вероучение допускает официальное, законное, и истинное развитие, то есть, развитие, задуманное Божественным Автором.

Общее сходство мира материального и духовного подтверждает этот вывод, как нам напоминает об этом авторитетный автор, чьи цитаты уже были представлены в этой главе. «Весь естественный мир и управление им, — говорит Батлер, — является программой или системой, не фиксированной, а прогрессивной, в которой действие различных сил продолжается во времени до тех пор, пока не закончится то, к чему эти силы стремятся, и чего они смогут достигнуть. Смена сезонов, созревание плодов земли с предысторией цветения — образец этого, также как и человеческая жизнь. Как растительные тела, так и животные, несмотря на возможность сформироваться сразу, все же вырастают до зрелого состояния постепенно. И поэтому разумные агенты, которые одушевляют эти тела, естественно направлены на формирование для каждого тела его собственного образа действия и характера через поэтапное получение знаний и опыта. Наше существование не только последовательно, как это и должно быть неизбежно, но одно состояние нашей жизни и бытия назначено Богом быть подготовкой к другому; а другое состояние — чтобы быть средством достижения следующего: от младенчества к детству, от детства к юности, от юности к зрелости. Люди нетерпеливы и склонны торопить события; но Создатель Природы кажется неторопливым во всех своих действиях, достигая своих естественных целей медленными последовательными шагами. И у Него есть заранее составленный план действий, который требует различных способов и средств, а также длительного времени для прохождения нескольких стадий. Таким образом, в повседневном порядке естественного Провидения Бог действует точно так же, как и в устроении Христианства, делая одну вещь подчиненной другой, близкое — чему-то более отдаленному, и так далее, через прогрессивные стадии, которые простираются назад и вперед за пределами нашего видения. Согласно этому способу действия мы видим, что в природе можно найти много примеров развития, как и в любой части христианского устроения» [5].

§ 2. Непогрешимое проявление авторитета, которое ожидается

Теперь стало очевидно, что изменение Христианства с течением времени было ожидаемым и естественным, и что такое естественное и истинное развитие, было, несомненно, задумано Творцом, Который, разрабатывая творение, предвидел его законные результаты. Как бы то ни было, это и можно назвать настоящим «развитием» Христианства. То, что, вне всякого разумного сомнения, развитие существует, несомненно, является большим шагом вперед в исследовании; это важный факт. Следующий вопрос: «Что есть развитие?» И для богослова, который имеет общие представления о богословии, а также обладает глубоким и тонким знанием истории, приращения, несомненно, были бы, в целом, легко отличимы по своим собственным характеристикам, и он не нуждался бы ни в посторонней помощи, чтобы заметить их, ни во внешнем авторитете, чтобы принять их. Но трудно сказать, кто из богословов имеет точно такую позицию. Принимая во внимание, что христиане по самой своей природе живут под влиянием доктрин, в самой гуще фактов, и находятся в процессе дискуссий, которые являются предметом для критики, и поскольку они также подвержены предубеждениям своего рождения, образования, места жительства, личной привязанности, обязательств и сообществ, едва ли можно настаивать, что явление истинного развития всегда несет с собой свою собственную определенность даже для ученых, или что история, прошлая или настоящая, защищена от возможности ее различных интерпретаций.

Я уже говорил об этой проблеме и с совершенно иной точки зрения, чем та, которую я имею в настоящее время:

«Пророки или богословы — интерпретаторы Откровения; они раскрывают и формулируют его тайны, они разъясняют его свидетельства, они гармонизируют его содержание, они осуществляют его обетования. Их учение — обширная система, которая не может быть сформулирована в нескольких предложениях, не может быть воплощена в один принцип или трактат, но заключается в определенном объеме Истины, наполняющей Церковь, подобно атмосфере, неравномерной из-за ее истинной щедрости и богатства, время от времени отличающейся только мнением от Епископской Традиции, но иногда растворяющейся в легендах и мифах, частично записанной, частично неписаной, частично интерпретирующей, частично дополняющей Священное Писание, частично сохранившейся в интеллектуальных высказываниях, частично скрытой в духе и характере христиан; изливающейся во все стороны в литургиях, в полемических трудах, в малопонятных фрагментах, в проповедях, в популярных предрассудках, в местных обычаях. Это я называю пророческой традицией, существующей, прежде всего, в недрах самой Церкви и записанной в той мере, в какой Провидение определило это в творениях выдающихся людей. „Сохранить сие без предубеждения, ничего не делая по пристрастию“[71], — предписал Святой Павел Тимофею, но, по причине своей необъятности и неопределенности, вероучение особенно подвержено искажениям, если Церковь не проявляет бдительности. Это та основа вероучения, которая предлагается всем христианам даже и в настоящее время, хотя в разнообразных формах и объемах истины для различных частей христианского мира, частично являясь комментарием, частично дополнением к статьям Символа Веры» [6].

Если это так, несомненно, необходимо какое-то правило для организации и подтверждения подлинности этих различных формулировок и результатов христианского вероучения. Никто не будет настаивать, что все предметы веры имеют равную значимость. «Есть то, что может быть названо второстепенными предметами, которые мы можем считать истинными, не навязывая их как необходимые», «есть великие истины, есть малые истины, есть предметы, в которые необходимо верить, и предметы, которые являются благочестивыми для веры» [7]. Появляется простой вопрос, как же нам отличить великое от малого и истину от лжи.

Возрастает потребность в авторитетной санкции, если после разъяснения Гизо принять во внимание, что Христианство, хотя и представленное в пророчестве как Царство, вступило в мир как идея, а не как институт, оно облекло себя в одежду и укрыло себя под броней собственного обеспечения, оно само сформировало средства и методы своего процветания и борьбы. Если развитие, которое было выше названо нравственным, в какой-либо значительной мере должно иметь место, и без него трудно понять, как Христианство вообще может существовать, если нужно установить отношение к мирской власти или определить характеристики вероисповедания, несомненно, необходим авторитет, чтобы сделать заключение о том, что является неопределенным, и установить достоверность того, что является данным в опыте, чтобы утвердить последовательные шаги столь сложных процессов и обеспечить обоснованность выводов, которые должны стать предпосылками для дальнейших исследований.

Конечно, можно установить критерии для выяснения правильности развития в целом, как я покажу это впоследствии, но и их может быть недостаточно для руководства индивидами при изучении такого большого и сложного вопроса, как Христианство, хотя они, возможно, помогут нашим исследованиям и поддержат наши выводы по отдельным пунктам. По причине своей научности и дискуссионности, критерии не имеют практического значения и являются скорее инструментами, чем основаниями для правильных выводов. Более того, критерии скорее необходимы как ответы на возражения против фактических авторитетных выводов, чем как доказательства корректности этих выводов. В то время как, с одной стороны, вероятно, будут предоставлены какие-либо средства для установления законности и истинности развития Откровения, с другой стороны, эти средства должны быть, по необходимости, чисто внешними для развития, как такового.

В этом параграфе будут даны основания для вывода, что вероятности истинного развития доктрины и практики в Божественном Плане соответствует вероятность назначения в этом Плане внешнего авторитета, чтобы, исходя из этого авторитета, принимать решения, таким образом, отделяя его от множества чисто человеческих спекуляций, сумасбродств, искажений и ошибок, в которых и вне которых они возникают. Это доктрина о непогрешимости Церкви; ибо под непогрешимостью, я полагаю, подразумевается способность решать, истинно или нет одно, другое, третье и любое число теологических или этических утверждений.

1. Давайте внимательно рассмотрим положение дела. Если христианская доктрина, в том виде, в каком она первоначально проповедовалось, допускает истинное и значительное развитие, как это было доказано в предыдущем параграфе, то это является сильным априорным аргументом в пользу наличия особого Божьего Промысла для гарантии авторитетности этого развития. Вероятность того, что изменения будут признаны истинными, зависит от вероятности их истинности. Я допускаю, что эти две идеи совершенно различны в отношении раскрытия и гарантирования истины, и они часто различны и в действительности. Существуют различные откровения по всей Земле, которые не имеют доказательств своей божественности. Таковы внутренние внушения и тайные озарения, дарованные очень многим людям; таковы традиционные доктрины язычников, «непонятная и несогласованная семья религиозных истин, первоначально от Бога, но блуждающая по миру, без санкции чуда или определенного дома, как пилигрим, отличаясь и отделяясь от испорченных легенд, с которыми она смешана, только духовным разумом» [8]. Нет ничего невероятного в понятии откровения, происходящего без подтверждений того, что это — откровение; точно так же, как человеческие науки являются божественным даром, но достигаются нашими обычными силами и не претендуют на нашу веру. Но Христианство не имеет такой природы: это откровение, которое приходит к нам как откровение: целиком, объективно и с исповеданием своей непогрешимости; и единственный вопрос, который может быть поставлен, имеет отношение к теме откровения. Если же существуют некие великие истины, обязанности или обряды, естественно и законно вытекающие из первоначально исповедуемых доктрин, то вполне разумно включить эти истинные результаты в саму идею откровения, считать их ее частями и, если откровение не только истинно, но и гарантировано как истинное, ожидать, что они тоже будут подпадать под привилегию этой гарантии. Христианство, в отличие от других откровений воли Божией, кроме иудейского, так как оно является его продолжением, есть объективная религия или откровение с верительными грамотами; и естественно, я утверждаю, рассматривать его целиком, как таковое, а не частично sui generis[72], подобно другим. Каким оно начиналось, таким пусть оно и продолжается; если определенное значительное развитие истинно, оно должно, несомненно, быть принято как истинное.

2. Однако часто выдвигается возражение против доктрины непогрешимости в limine[73], которое слишком важно, чтобы не быть принятым во внимание. Мы настаиваем на том, что, поскольку все религиозное знание основывается на очевидности, а не на демонстрации, наша вера в непогрешимость Церкви должна быть именно такой; но что может быть абсурднее, чем вероятная непогрешимость или уверенность, основанная на сомнении? Я верю, потому что я уверен; и я уверен, потому что я интуитивно догадываюсь. Итак, если допустить, что дар непогрешимости может быть применен, когда в него верят, чтобы объединить все интеллекты в одном общем исповедании, то факт, что он дан, труден как для доказательства, так и для развития, которое нужно доказать, и поэтому он бесполезен и, наконец, невероятен в Божественном Плане. Сторонники Рима, как уже было сказано, «настаивают на необходимости непогрешимого руководства в религиозных вопросах в качестве аргумента, что такое руководство действительно было предоставлено. Теперь необходимо выяснить, откуда они должны знать с уверенностью, что Римская Церковь непогрешима … какое основание может продемонстрировать ее непогрешимость; какое мыслимое доказательство может быть больше, чем вероятность факта; и какая польза от непогрешимого проводника, если те, кого следует вести, имеют, в конце концов, не более чем мнение, как католики заявляют, что она непогрешима?» [9]

Этот аргумент, за исключением тех случаев, когда он используется, как это предполагается в данном отрывке, против тех лиц, которые не хотят замечать несовершенств в доказательстве религии, безусловно, является ошибочным. Ибо поскольку, как все допускают, Апостолы были непогрешимы, этот довод говорит против их непогрешимости и против непогрешимости Священного Писания, воистину, как и против непогрешимости Церкви; ибо никто не скажет понапрасну, что Апостолы были непогрешимыми, хотя мы только духовно уверены, что они были непогрешимы. Далее, если мы имеем только вероятное основание для непогрешимости Церкви, то у нас есть только то же самое вероятное основание для невозможности одних вещей, необходимости других, истинности, верности третьих; и поэтому слова непогрешимость, необходимость, истина и уверенность должны быть изгнаны из языка. Но почему более непоследовательно говорить о неопределенной непогрешимости, чем о сомнительной истинности или случайной необходимости фразы, которые представляют идеи ясные и несомненные? По правде говоря, мы играем словами, когда используем доводы такого рода. Когда мы говорим, что человек непогрешим, мы имеем в виду не более, чем то, что он говорит, всегда верно, всегда ему можно верить, он всегда делает, что говорит. Термин можно использовать в тех фразах, которые ему эквивалентны; иначе такие фразы недопустимы, или же идея непогрешимости должна быть допущена. Вероятная непогрешимость — вероятный дар не заблуждаться; восприятие учения о вероятной непогрешимости — это вера и послушание человеку, основанное на вероятности того, что он никогда не ошибется в своих заявлениях или распоряжениях. Что противоречиво в этой идее? Каким бы ни был тогда конкретный способ определения непогрешимости, абстрактное возражение может быть отброшено [10].

3. Кроме того, иногда заявляют, что такое устроение уничтожило бы наше испытание, рассеивая сомнения, предотвращая упражнение веры и обязывая нас повиноваться, желаем мы того или нет; и также заявляют, что Божественный Голос говорил в первые века, а трудности и тьма — удел всех последующих веков; как если бы непогрешимость и личное суждение были несовместимы; но это запутывает проблему. Мы должны видеть разницу между откровением и его восприятием, а не между его более ранними и более поздними стадиями. Откровение, само по себе божественное и гарантированное, может от начала до конца быть принято, подвергнуто сомнению, оспорено, искажено, отвергнуто индивидуумами, в соответствии с состоянием ума каждого из них. Невежество, заблуждение, неверие и другие причины сразу не прекращают действовать, хотя откровение само по себе верно и неоспоримо доказано. Таким образом, мы не имеем никакого основания утверждать, что признанное откровение исключит существование сомнений и трудностей для тех, к кому оно обращено, или обойдется без их заботливого усердия, хотя оно может по своей собственной природе стремиться к этому. Непогрешимость не мешает моральному испытанию; эти два понятия абсолютно различные. Таким образом, нет возражения против идеи безоговорочного авторитета, как я предполагаю, что он якобы уменьшает задачу личного исследования, если только он не является возражением против авторитета Откровения в целом. Церковь или Собор, или Римский Папа, или согласие богословов, или согласие христианского мира, ограничивает запросы индивидуума не больше, чем Священное Писание ограничивает их; оно устанавливает ограничения, но, ограничивая их диапазон, оно сохраняет нетронутым их испытательный характер; мы подвергаемся испытанию реально, хотя не на столь обширном поприще. Предполагать, что доктрина неизменного авторитета в делах веры мешает нашей добровольности и ответственности, значит, в первую очередь, забывать, что в первые века были непогрешимые учителя, а еретики и раскольники — в последующие века. Возможно, существовали одновременно всесторонний высший авторитет, и всестороннее нравственное суждение. Более того, те, кто утверждает, что христианская истина должна быть приобретена исключительно личными усилиями, обязаны показать, что методы, этический и интеллектуальный, предоставленные индивидуумам, достаточны для обретения этой истины; иначе способ испытания, который они отстаивают, менее, а не более совершенен, чем тот, который исходит от внешнего авторитета. В целом, нет доводов против существования принципа объективности в развитии Откровения, вытекающих из условий нашей моральной ответственности.

4. Возможно, мы будем настаивать на том, что Аналогия Природы противоречит нашему ожиданию продолжения существования некогда данного внешнего авторитета, поскольку, по словам уже цитировавшегося мыслителя, «Мы целиком несведущи, какая мера нового знания должна была бы быть ожидаема от Бога, если Он дал бы человечеству откровение; или насколько и каким способом Он чудесно должен был бы вмешаться, чтобы подготовить тех, кому Он должен первоначально дать откровение, для сообщения некоего знания и для защиты его в веке, в котором они должны жить, чтобы обеспечить его передачу последующим поколениям»; и потому «мы никоим образом не способны оценить, это ли откровение должно было ожидаться, и нужно ли его протоколировать или оставить передаваться так и поэтому испортить его устной традицией, чем с течением времени исказить его» [11]. Но это рассуждение не применимо здесь, как уже было замечено; оно рассматривает только абстрактную гипотезу откровения, а не факт существования откровения особого рода, который, конечно, может различными путями модифицировать наше настоящее знание, урегулировав некоторые из тех самих моментов, для которых, перед тем, как оно было дано, мы не имели никаких решений. Нельзя также совершенно отрицать, что доказательство по аналогии с одной из точек зрения противоречит всякому предвосхищению откровения, ибо новшество в физическом порядке мира по самой силе своих утверждений несовместимо с обычными представлениями. Таким образом, мы не можем регулировать свой предшествующий будущему откровению взгляд на характер этого откровения с помощью критерия, который просто полностью опровергает само понятие откровения. Как бы то ни было, Аналогия Природы в некотором роде нарушается фактом откровения, и вопрос, стоящий перед нами, касается только степени этого нарушения.

Я рискну выявить здесь различие между фактами откровения и его принципами; доказательство по Аналогии Природы более связано с принципами, чем с фактами. Богооткровенные факты являются особыми и исключительными, они не имеют аналогий по своей природе; но иначе обстоит дело с богооткровенными принципами: они являются общими для всех дел Божьих; и если Творец Природы есть Творец Благодати, можно ожидать, что, хотя две системы фактов отдельны и независимы, принципы, показанные в них, будут одинаковыми и сформируют связь между ними. В этом принципиальном тождестве находятся Аналогия Природы и Богооткровенная Религия в батлеровском смысле слова. Доктрина Воплощения является фактом и не может быть подобна чему-то в природе; доктрина Посредничества является принципом, и она щедро иллюстрируется в своих положениях. Чудеса — это факты; божественное вдохновение — это факт; божественное учение от начала до конца является фактом; испытание с помощью интеллектуальных трудностей — принцип, как по природе, так и по благодати, и он может осуществляться в системе благодати либо постоянным таинством учения, либо одним определенным актом учения и то с аналогией к порядку природы, одинаково совершенной в обоих случаях; и мы не можем преуспеть в аргументации по аналогии к порядку природы против попечительства откровения, не аргументируя также против его первоначального дара. Предположим, порядок природы однажды расколот введением откровения, продолжение этого откровения есть лишь вопрос меры; и то обстоятельство, что работа началась, делает более вероятным и ее продолжение. У нас нет оснований полагать, что между нами и первым поколением христиан существует огромное различие, что первые христиане имели непогрешимое руководство жизнью, а мы не имеем.

Откровение ввело новый закон божественного управления сверх тех законов, которые появились в процессе естественного развития мира; и вследствие этого, мы можем приводить доводы в пользу существования постоянного авторитета в делах веры по аналогии с Природой и исходя из фактов Христианства. Сбережение — часть идеи творения. Создатель отдыхает на седьмой день от работы, которую Он сделал, но Он «доныне делает»[74]; так Он дал Символ веры раз и навсегда в начале, благословил его рост и предусмотрел его развитие. Его слово «не возвращается… тщетным, но исполняет»[75] Его волю. Поскольку творение предполагает постоянное управление, поэтому Апостолы — предвестники Римских Пап.

5. Кроме того, следует иметь в виду, что поскольку сущность всякой религии — авторитет и повиновение ему, то различие между естественной религией и богооткровенной заключается в том, что одна имеет субъективные авторитеты, а другая — объективные. Откровение заключается в проявлении Невидимой Божественной Силы или в замене голоса законодателя голосом совести. Верховенство совести — сущность естественной религии; верховенство Апостола или Римского Папы, или Церкви, или Епископа — сущность богооткровенной религии; и если такие внешние авторитеты отнять, рассудок снова отступит по необходимости к внутреннему руководству, которым он обладал перед тем, как Откровение было дано. Итак, чем является совесть в системе природы, тем же — голос Священного Писания или Церкви, или Папского Престола, как мы можем определить это, в системе Откровения. На деле можно возразить, что совесть не является непогрешимой; это правда, но все же, ей всегда следует повиноваться. И это как раз та прерогатива, которую полемисты приписывают Престолу Святого Петра; она не во всех случаях безошибочна, возможны ошибки вне ее специальной области, но она во всех случаях требует нашего послушания. «Все католики и еретики, — сообщает Беллармин, — имеют согласие в двух вещах: во-первых, что Римский Папа, даже как Папа с его собственным собранием советников или с Собором, может ошибиться в специфических дискуссиях об истине, что, главным образом, зависит от человеческой информированности и доказательств; во-вторых, что для Папы возможны ошибки и как для конкретного законоведа, даже в универсальных вопросах права, веры или морали из-за незнания, как иногда случается с другими законоведами. Далее, все католики согласны в двух других пунктах, но не с еретиками, а исключительно друг с другом: во-первых, что Римский Папа с Собором не может ошибиться в создании декретов веры или общих предписаний морали; во-вторых, что Римский Папа, определяя что-либо в сомнительном вопросе, сам или с его специальным Советом, может ошибиться или нет, но должен повиноваться всему верному» [12]. И как повиновение совести, даже, предположим, совести плохо информированной, заботится об усовершенствовании нашей моральной природы и, в конечном счете, нашего знания, так и повиновение духовному авторитету может содействовать нашему росту в освящении и святости, даже если он должен приказать то, что чрезмерно или нецелесообразно, или учить тому, что является внешним для его легитимной области.

6. Здравый смысл человечества лишь поддерживает эти умозаключения и, таким образом, понуждает нас к рассмотрению по аналогии. Он чувствует, что сама идея откровения подразумевает настоящего информатора и проводника, причем непогрешимого, не просто абстрактное провозглашение истин, неизвестных, прежде человеку, или летопись истории, или результат древнего исследования, но проповедь и наставление, обращающееся к тому или иному человеку. Об этом свидетельствует популярное представление, которое получило развитие среди нас со времен Реформации, что Библия сама по себе является таким руководством, и это представление преуспело в свержении господства Церкви и Папы по той самой причине, что Библия явилась конкурирующим авторитетом, вытесняющим их без сопротивления. И поскольку мы обнаруживаем факты, что боговдохновенная книга не приспособлена или не предназначена для того, чтобы содействовать этой цели, мы вынуждены вернуться к настоящему Руководителю — Церкви, которая в эпоху нашего отвержения ее была признана как толкователь Священного Писания, согласно времени и обстоятельствам, и как арбитр всей истинной доктрины и священной практики для ее детей. Мы чувствуем потребность, и Церковь только одна из всех вещей под Небесами обеспечивает ее. Нам говорят, что Бог сказал. Где? В книге? Мы проверили это и разочаровались; нас разочаровывал святейший и благословенный дар не из-за собственного дефекта, но из-за того, что он использовался для цели, для которой он не был предназначен. Ответ эфиопа, когда Святой Филипп, спросил его, понимает ли он то, что читает, — это голос натуры: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?»[76] Церковь берет на себя эту обязанность наставления; она делает то, что никто и ничто, кроме нее, не может сделать, и в этом тайна ее могущества. «Человеческий ум, — было сказано, — желает освободиться от сомнений в религии; и учителю, который претендует на непогрешимость, легко верить по его простому слову. Мы видим постоянно претендентов на непогрешимость среди нас. В Католицизме Церковь претендует на это; она избавляет себя от конкурентов, опережая их. И вероятно в глазах ее детей самым убедительным аргументом в пользу ее непогрешимости является тот, что она единственная из всех Церквей осмеливается претендовать на непогрешимость, как будто тайный инстинкт и непроизвольные опасения сдерживают те соперничающие общины, которые так далеко заходят в своем влиянии на нее» [13]. Эти цитаты, какими бы ни были неправильными их формулировки, несомненно, выражают великую истину. Самый очевидный ответ на вопрос, почему мы уступаем авторитету Церкви в вопросах и делах веры, есть тот, что какой-то авторитет должен существовать, если дано откровение, а других авторитетов нет, только Церковь. Откровение не получено, если не было никакими авторитетами решено, что оно получено. По словам Святого Петра к ее божественному Творцу и Повелителю: «К кому нам идти?»[77] И не следует также забывать, что Священное Писание четко называет Церковь «столп и утверждение истины», и дает ей завет, что «Дух Мой, который в Тебе, и слова Мои, которые Я вложил в уста твои, не отступят от уст твоих и от уст семени твоего, говорит Господь, отныне и до века»[78] [14].

[37] От арамейского hephatach, «Откройте!», возглас Христа в Евангелии от Марка (7: 31–37).

[38] Мф. 26:26.

[39] Мф. 16:18.

[40] Мф. 5:5.

[41] Мф. 19:14.

[42] Мф. 5:8.

[43] Исх.12:34.

[44] Исх.3:12.

[45] Исх.3:18.

[46] Исх. 3:22.

[47] Исх. 3:18.

[48] Исх. 8:1.

[49] Исх. 8:8.

[50] Исх. 8:26.

[51] Исх. 8:27.

[52] Исх. 8:28.

[53] Исх. 10:9.

[54] Исх. 10:11.

[55] Исх. 10:26.

[56] Исх. 11:8.

[57] Исх. 14:5.

[58] См.: Евр. 7:19.

[59] Деян.14:22.

[60] Мф.10:41.

[61] Мф.26:26.

[62] Мк.3:28–29.

[63] Иак.5:14.

[64] Мк.10:21.

[65] Лк.2:49.

[66] Лат., хвалите Господа во святыне Его, псалом 150:1.

[67] Лат., поклоняйтесь подножию ног Его, псалом 98:5.

[68] Мк. 4:31.

[69] Мк. 4:32.

[70] Мк.4:26–28.

[71] 1Тим. 5:21.

[72] Лат., в своем роде.

[73] Лат., на пороге.

[74] Ин. 5:17.

[75] Ис. 55:11.

[76] Деян.8:31.

[77] Ин.6:68.

[78] Ис. 59:19.