Его поразила маленькая заметка, начинавшаяся словами:
Далее со ссылкой на центральную печать сообщалось, что «Слово о полку Игореве» будет переиздано массовым тиражом для раздачи бойцам действующей армии.
И опять Пересветовым овладело чувство причастности к великой истории его народа. Помнится, доцент Павликов говорил, что во время гражданской войны, в голодные годы, было вновь издано «Слово». Значит, нужно оно, значит, живо, и история продолжается.
Почистив карабин, Пересветов пошел к полевой коновязи, чтобы проведать лошадь. Машка сегодня была необычно нервна и возбуждена. От старых кавалеристов Пересветов наслушался множество баек и былей об интуиции лошадей, о том, что кобыла чует близкий бой. Значит, скоро: ночью, вечером или ранним утром, да, не позже завтрашнего утра наступит время «Ч», момент атаки. Нужно отдохнуть перед первым настоящим крупным боем. Пересветов улегся на попону. Прежде чем заснуть, с полчаса вспоминал недавние дни…
Утонувший в степном мареве хуторок — беленькие хатки, лохматые крыши. Под ногами вертелись куры, собаки, свиньи. На стук копыт явились босые ребятишки, несколько казачек и старый-престарый дед. Кто-то, не разобравшись, выкрикнул паническое: «Немец наступает». Разъезд остановился.
Увидев звезды на фуражках, мальчишки успокоились, восхищенно рассматривали стройных, подтянутых верховых лошадей, оружие, шпоры, предлагали конникам передохнуть, попить студеной водицы.
Пожилая казачка спросила:
— Сынки, устоите — либо под немца будете нас отдавать? Вон государством вам все дадено — и сабли, и ружья. Неужто не остановите его? Куда едете-то, а? Когда кончите отступать?
Хмурились солдаты, отворачивались, прятали глаза.
Сипло и немощно кричал дед со слезящимися глазами в засаленной до черных залысин казачьей фуражке:
— Цыц! Дура баба, разве рядовой могет про то знать? Военная тайна! Казачки, кони у вас добрые, а что же пик-то нету? Как же воевать?
— Сейчас, дед, самолеты воюют, танки. А пика у нас одна на эскадрон. Флажок треугольный на ней, — ответил Халдеев.
— Эх, казачок, люди воюют, а не танки. Мы, бывало, в турецкую-то войну как пойдем наметом, да в пики… Мне бы скинуть время, лет полета, тогда-то я был лихой…
Молча стояла красивая казачка — гордо посаженная на высокой и сильной шее голова, жесткие черные волосы, кожа смугловатая, губы алые. Отнякин, на что тюфяк, как увидел молодку, чуть из седла не выпал. А та вдруг дернула подбородком и обожгла взглядом Пересветова.
— Казачок, — позвала полным, чуть сорванным на вольном воздухе голосом, — казачок, заезжай молочка выпить.
Пересветов смутился. В школе он, конечно, влюблялся, как того требовал возраст, но никто об этом не знал. Отболев полудетской любовью, как неизбежной корью, начал учиться всерьез: на сверстниц смотрел как на «хромающих» по литературе или по истории учениц. И все. История, другие науки, армия… В увольнение из полка он не ходил — уставал так, что добраться бы только до койки. А сейчас… Андриан и сам не понял, как повернул коня, словно к себе домой. Было вареное кислое молоко с коричневой корочкой, холодное и густое, а потом — звезды в глазах… белый туман цветущих вишен и уплывающий хуторок…
В ночь перед наступлением, в двадцать три часа, прозвучала тревога. Были дополучены патроны и гранаты. До боя оставались считанные часы. Подъехало, судя по особым интонациям баса, высокое начальство, возможно, сам командир дивизии.
— Личный состав накормлен? Фронтовые выданы всем? — напористо звучал его бас в темноте. — Как настроение, хлопцы: дадим немцам прикурить?
— Воевать так воевать! — рявкнул кто-то. — Ждем команды — и вперед за орденами!
— Добро, — щелкнула дверца, мотор заурчал, и эмка уехала, оставив запах хорошего бензина.
В ноль часов тридцать минут кавалерийский полк прервал ставшее за несколько дней похода привычным движение в одном — западном — направлении и круто повернул на юг. Перешли вброд Северский Донец. За Донцом полк разделился на эскадронные колонны. С юга совсем отчетливо донеслись звуки редкой ночной перестрелки. Конница остановилась. Эскадроны были рассыпаны по балкам во втором эшелоне. Подготовленная к наступлению группировка наших войск фронтом была обращена на юг и далее на юго-восток, в сторону Азовского моря. В случае успеха удар мог привести к окружению войск всего правого фланга группы немецко-фашистских армий «Юг».
ГЛАВА V
Была глубокая ночь. Майская ночь, короткая. Спешенные бойцы ушли вперед, коноводы с лошадьми остались в балке. Каждый держал не три, как обычно, а шесть лошадей.
С шипением полетели сигнальные ракеты, оставляя за собой белесые зигзаги, тяжело ухнуло раз и другой, а потом пушечные удары слились в сплошной рев. Лошади в беспокойстве задвигали ушами, натягивая поводья.
Десять минут длилась артподготовка. Наконец, немцы опомнились и открыли ответный огонь. В светлеющем небе вспыхивали белые огни. Земля дрожала от сокрушительных ударов.
Пересветов стоял, сдерживая вырывающихся коней. Немцы начали бить по вторым эшелонам и резервам. Близко от коноводов четвертого взвода рвануло.
Андриан увидел летящий снаряд, может быть, его тень. Но взрыва не услышал.
Просто показалось, что плеснуло в лицо чем-то горячим и упругим, зазвенело в ушах, и тут же все стихло…
Занялось утро, а над горизонтом низко плыла длинная тяжелая сизая туча, закрывая солнце. Когда Андриан очнулся, ему показалось, что воздух словно стал плотней, трава поднялась выше. И, кроме него, в балке никого не было. Густая трава вдруг подозрительно заколыхалась, Андриан насторожился и, удерживая лошадей, левой рукой, правой начал тянуть из-за спины карабин. Но в траве мелькнула знакомая отнякинская физиономия — только почему-то обычно короткие белые волосы его длинными прядями закрывали лицо.
Сзади раздался тихий вибрирующий свист, и на плечи Пересветова упала черная петля, аркан натянулся, в глазах стало темнеть. Андриан выпустил из рук поводья и, теряя сознание, навзничь рухнул в траву…