Лавиния: читать начало книги онлайн

Услышать, как тебя обещают кому-то в качестве определенной части договора, точно драгоценную чашу или одежду, – такое, наверное, могло бы показаться любому глубочайшим оскорблением. Однако у нас не только рабы, но и незамужние девушки вполне готовы к подобному обращению, даже те, кто, подобно мне, до брака обладали достаточной свободой и успели вообразить, что и впрямь свободны. Моя свобода до сих пор действительно была велика, и я с ужасом ждала, что она вот-вот закончится. Но пока вольная моя жизнь могла закончиться только браком с Турном или еще с кем-то из пресловутого «списка» женихов, я сознавала и всю оскорбительность своего положения, и тоскливую перспективу ненавистных брачных уз, и то, что иного выхода у меня нет. Я чувствовала себя голубкой, привязанной к шесту и бессмысленно хлопающей крыльями в нелепой уверенности, что она еще может улететь от своих мучителей, хотя юнцы внизу возбужденно кричат, показывая на нее пальцами, и стреляют до тех пор, пока не изрешетят ее своими стрелами.

Странно, но сейчас я подобных чувств не испытывала; и, самое главное, в душе моей не было того беспомощного стыда. Напротив, я чувствовала ту же уверенность, которую видела в глазах отца. Все шло так, как и должно было идти, и, следуя этому порядку, я была свободна. Шнурок, который удерживал меня на верхушке шеста, был перерезан. Впервые я понимала, каково это – летать на свободе, когда крылья несут тебя в бескрайнем воздушном просторе все дальше, дальше, сквозь годы, сквозь десятилетия…

– Да, я выйду за него! – твердо сказала я себе, проходя по комнатам регии. – Он станет моим мужем, и я принесу сюда богов его родины, чтобы они соединились с богами моего дома. И сделаю так, что мой дом станет родным домом и для него!

Я свернула во двор и прошла мимо старого лавра в расположенные за атрием сводчатые кладовые, где правили только я и мои пенаты. Вскоре должен был начаться четвертый месяц года, июнь – пора открывать двери кладовых, мыть их и чистить, готовя к новому урожаю, – и я послала за двумя служанками, которые обычно помогали мне в заботах о кладовых. Втроем мы дружно принялись за работу: вытаскивали наружу пустые бочонки и амфоры, подметали пыльные полы и распевали песни, посвященные Весте и Церере, Огню и Хлебу, подсказывая друг другу полузабытые слова.

Тем временем регию и весь город, казалось, охватила суматоха, ибо стало известно, что доставлены ответные дары Латина троянцам и те согласились их принять. Мой отец сам сходил на конюшню и выбрал несколько хороших лошадей, а также послал гонца к Тирру, приказав отогнать в Вентикулу стадо отборных бычков и отару овец, чтобы троянцы смогли не только совершить необходимые жертвоприношения, но и поесть наконец свежего мяса. Латин отлично знал, что такое истинно царское гостеприимство, и наслаждался собственной щедростью. Он показался мне таким молодым и сильным, когда широким быстрым шагом пересекал наш двор, что я смотрела на него с гордостью и восхищением.

Но навстречу ему с женской половины дома устремилась Амата – с распущенными волосами, бледная как смерть, причитая во весь голос.

– Это правда, муж мой, что люди говорят? – закричала она. – Неужели ты отдал нашу единственную дочь какому-то чужаку… чужеземцу, которого даже не видел, о котором ничего не знаешь? Так-то проявляется твоя знаменитая мудрость и доброта? Так-то проявляется твоя любовь к нашей девочке и… ко мне? Впрочем, я, конечно, не в счет…

Отец остановился и замер, глядя на нее. Веселое и добродушное выражение сползло с его лица, он снова мгновенно постарел.

– Здесь не место для подобных разговоров, Амата, – тихо сказал он.

– А я желаю говорить!..

– Тогда идем со мной. И ты тоже ступай с нами, Лавиния. – И Латин, широко шагая, направился в сторону своих покоев.

Мы покорно последовали за ним. Нагнав Амату, я сказала ей:

– Мама, отец поступает так, как велел ему оракул. Я и сама просила его поступить именно так. Я правда его об этом просила! Так и должно было произойти. И теперь все будет хорошо!

Но, по-моему, она меня даже не слышала. Едва мы вошли в кабинет Латина, она снова заговорила, изливая на нас потоки всевозможных «зачем?» и «почему?». Как он мог поступить так жестоко, полностью испортив наши взаимоотношения с Турном и другими женихами? Почему он придает такое значение словам какого-то оракула, который требует выдать меня за чужеземца? Разве Рутулия – не отдельное царство? Разве Турн не может также считаться в Лации чужеземцем?

– Турн – тоже латинянин, он один из нас, к тому же он член твоей семьи, – хмуро заметил отец, а я подумала: зря он ей вообще отвечает.

И действительно, его слова лишь сильнее распалили Амату. Она принялась обвинять его в том, что он слушает советы Дранка, который, по ее словам, всегда ненавидел Турна и завидовал ему – замечательному верному Турну, который всего лишь стремился поддержать и усилить могущество Латина, стать ему опорой в «его преклонном возрасте». Она жестоко кляла мужа за то, что он нарушил обещание, за его слабость и нерешительность, а потом вдруг, без всякого перехода, стала умолять его переменить свое решение, взывая к его силе и мудрости. Но Латин стоял как скала, о которую бился этот бешеный словесный поток, и молчал, лишь изредка качая головой. Наконец голос Аматы стал слабеть, хрипнуть, срываться, и тогда он – тоже слегка охрипшим голосом – прервал ее:

– Вопрос решен, Амата. Смирись с этим решением и помни: ты все-таки царица. – И он, повернувшись ко мне, приказал: – Отведи мать в спальню, Лавиния, и постарайся ее успокоить.

– Я никуда не пойду, нет, не пойду! – взвизгнула она и, заламывая руки, выбежала из комнаты.

Она вихрем пронеслась через двор, крутясь, точно юла, которую кнутиком подгоняют дети, и все время пронзительно кричала, что царь, видно, сошел с ума, раз отдал свою дочь какому-то чужаку. Потом она бросилась к парадным дверям регии, и охрана не посмела ее задержать.

Но я и мои верные служанки, действуя на редкость согласованно, успели перехватить Амату прежде, чем ей удалось убежать достаточно далеко от дома. Мы окружили ее и, ласково с нею разговаривая, всячески ее утешая, оглаживая и подталкивая, все же сумели вернуть ее домой и отвести на женскую половину. Когда моя мать оказалась в своей спальне, ее бешеное возбуждение сменилось громкими рыданиями, после которых она совершенно обессилела и наконец затихла.

Я думала, что после этого приступа, который отнял у нее столько сил, она успокоилась и сдалась. Как же я оказалась глупа, как ошибалась! И главная моя ошибка заключалась в том, что я просто не поняла: все, что выкрикивала Амата, было не просто проявлением ее безумия, гнева или отчаянной страсти. Нет, она высказала вслух то, чего невнятно опасались очень многие жители Лация. Многих испугали слова нашего царя, сказанные троянскому посланцу, о том, что он рад приходу чужаков – а ведь те без разрешения вторглись в наши владения! – что он готов выдать свою дочь за их предводителя, а стало быть, и передать ему впоследствии бразды правления страной. Тем самым он как бы выказал презрение к своим верным подданным, к своим прежним, надежным союзникам.

В ту ночь я едва добралась до постели, так сильно я устала, так сильно меня потрясли все эти события. Но в душе моей царили мир и покой, и спала я хорошо. Но среди ночи меня разбудили и подняли с постели – навстречу безумию, которое теперь вспоминается мне лишь в виде ярких и странных фрагментов, ибо ничто в последовавшие затем дни не было ни разумным, ни ясным, ни осмысленным. Я проснулась в мире моей матери.

Было совершенно темно, и вокруг моей постели стояли женщины с масляными светильниками в руках, а одна из них трясла меня за плечо и приговаривала: «Проснись, царская дочь! Проснись же» И все они как-то странно шушукались, перешептывались, пересмеивались. С трудом стряхнув с себя сон, я увидела, что это служанки моей матери, а моих девушек среди них нет. На рабынях почему-то были красивые праздничные одежды царицы Аматы. Потом я услышала ее голос, и она подошла ко мне, одетая в грубую тунику рабыни из небеленого и некрашеного полотна.

– Вставай, вставай, девочка! – с улыбкой сказала она мне. – Это праздник Козла{55}, праздник фигового дерева. Мы собираемся в горы, чтобы свершить священный обряд, как это делают у меня на родине. Если твой отец может просто так отдать тебя первому встречному, то и я могу просто так забрать тебя с собой! Идем же, нам нужно быть там на заре!

Меня подняли, одели в старую серую тунику и драную шаль, и толпа смеющихся женщин повлекла меня куда-то. Мы вышли из регии через заднюю дверь, прошли по безмолвным улицам к боковым воротам города и вскоре оказались в полях, на тропе, ведущей к невысоким лесистым холмам, что тянутся к востоку от Лаврента. Масляные светильники в руках у женщин огненными точками плясали на тропе впереди и позади меня. Восточный край неба уже начинал светлеть в преддверии зари; гора Альба темной громадой высилась над землей, все еще окутанной ночным мраком.

Мы миновали последний паг и очутились в лесу. Там еще царила ночная тьма, даже тропу толком невозможно было разглядеть. В свете светильников по стволам деревьев метались наши уродливые тени. Женщины то и дело останавливались, чтобы отцепить одежду от колючей травы и сплетенных ветвей, и Амата постоянно их подгоняла: «Ничего страшного, любую прореху можно зашить! А нам к восходу солнца уже надо быть на холме у источника, что бьет из-под корней старого фигового дерева! Так что поторапливайтесь!» И она возвращалась назад, подбадривая тянущихся вереницей женщин, своих домашних рабынь, служанок, кухонных девок, горничных, которые с трудом тащились в гору, сгибаясь под тяжелыми корзинами с едой и кувшинами, полными вина. Амата называла каждую по имени, веселила их шутками, а потом проносилась вдоль всей процессии в обратном направлении и опять занимала свое место во главе ее. Рта она не закрывала; болтала, смеялась, радостно кричала мне: «Вот это настоящее приключение!» И я, как ни странно, тоже невольно радовалась и этому поспешному «бегству» из города, и этой таинственности, и этому загадочному переодеванию. Да и сама эта длинная вереница женщин со светильниками, растянувшаяся по темной лесной тропе, представлялась мне чем-то нереальным, фантастическим. В общем, и меня захватило всеобщее возбуждение.

Мы добрались до источника, действительно бьющего прямо из-под корней фигового дерева, когда в небе уже разгоралась заря. Ручей, вырвавшись наружу, крошечным водопадом падал вниз с каменистого выступа на склоне холма, а ниже по склону и на ровном лугу у подножия всюду росли огромные фиговые деревья, и более всего это было похоже на кем-то давным-давно посаженный сад. Мы с Сильвией раньше ходили в эти места, с удовольствием угощаясь спелыми черными фигами, но однажды услышали, как совсем рядом с нами хрюкают и ломятся сквозь заросли дикие свиньи, явно привлеченные обилием упавших на землю плодов, и поспешили оттуда убраться. Дикий кабан – это, наверное, единственное животное, которого Сильвия по-настоящему боялась.

На поросшей травой ровной площадке под фиговыми деревьями мы наконец скинули с плеч поклажу и немного перевели дух, пока Амата, так и не присев, рассказывала нам, что это чисто женский праздник и рутулы всегда празднуют его в горах.

– Мы выставим охрану, – говорила она, – и, если какой-то мужчина подойдет слишком близко, его нужно прогнать. А если он откажется уйти или же попытается за нами шпионить, ему грозит неминуемая смерть! Даже хуже, чем смерть! Ибо если он станет подсматривать за нашими таинствами, его мужскому достоинству конец – домой он вернется евнухом! Балина принесла с собой четыре острых меча, и четыре самые сильные женщины будут день и ночь сторожить ведущие сюда тропинки. Кстати, высшие силы этих холмов и долин тоже станут нас охранять; они только и ждут, чтобы обрушить свои проклятья на мужчин, которые осмелятся к нам приблизиться. Ибо в эти дни Марс должен оставаться внизу, у подножия нашего холма, на границе полей, на опушке леса – в пределах своих владений. А вершины холмов и гор, дикие леса – это все наше и только наше; здесь мы, женщины, должны поклоняться богам и устраивать веселые пирушки. Но смотрите, смотрите! Солнце встает! Приветствуйте же начало дня, сестры мои! Сикана, откупори кувшин с вином и пусти его по кругу!

Итак, день начался с выпивки, и к полудню некоторые из женщин были настолько пьяны, что даже танцевать не могли; они то безудержно смеялись, то пронзительно вскрикивали, то отползали в кусты, исторгая содержимое своих желудков, а потом падали ничком и засыпали там же, где и упали. Амата учила всех песням и танцам своей родины, а также старинной сакральной игре, во время которой более пожилые женщины старались поймать молодых и отстегать их ветками фиг, громко выкрикивая при этом весьма непристойные слова шуточных песенок, в которых обыгрывались в основном мужские и женские половые органы. А еще мы отправляли различные обряды у алтарей, которые сами же и воздвигли в честь Фавна, покровителя дикой природы, Юноны, покровительницы женщин, и Цереры, которая помогает семенам прорастать в чреве земли и рождаться на свет в виде пищи насущной. Рабынь вскоре снова послали в город за вином. В течение дня к нам из Лаврента прибывали все новые стайки женщин, влекомых любопытством и желанием узнать, что это за новый женский праздник, а также выразить свою солидарность с царицей Аматой. Я оказалась в весьма странном положении, ибо почти все эти горожанки были возмущены, оскорблены и разгневаны поведением моего отца. Они постоянно топтались рядом, желая выразить мне свое сочувствие, приласкать и поддержать меня, поскольку не сомневались в моей «любви и верности» такому замечательному жениху, как Турн из Ардеи. Их возмущение, как и их доброта, были неподдельны и трогательны, однако столь же далеки от реальности, как и вся эта безумная эскапада, весь этот ошибочный маневр моей матери.