– И ладно.
– Итак, автор пишет, что всё видимое в мире, а также чем-то измеряемое и вычисляемое, – пространство. Воздействие духа на него изливается повсюду. В этой связи можно коснуться и пространственно-духовной сути человека… Его дух влияет на собственное пространство. И дух всего человечества струится по всему пространству людского мира, воздействуя на его поведение. Оно постоянно потрясается духом тех или иных людей, отзывается на них самих с резонирующим эффектом. Как говорится, делающий добро получит его сторицей, сеющий ветер пожинает бурю. Потому что всё сущее находится в единой ткани…
Ксения округлила глаза, тем самым побудила рассказчика остановиться.
– Вы что-то хотели сказать? – промолвил он, даже немного радуясь, что его остановили.
– Да, о сеятелях. Тут ведь дело не обходится без сотрудничества с внешним духом.
– Да. Вы правы. Автор об этом тоже пишет. Дух ведь бывает святой, но бывает падший. А пространство, хоть имеет устойчивость, благодаря генной основе и крепкому поведенческому началу, но находится оно в состоянии изменения из-за воздействия внешнего духа на него. И тут возникает вопрос: чьего духа? Святого или падшего? Кто из них оставил нас в «инерционной системе», а кто в нас вносит исправления на свой вкус?.. Хе-хе. И знаете, что самое смешное подметил автор статейки?
– Смешное или занятное?
– То и другое. А что если, пишет автор, уже давно состоялось подобное «инженирование». Вспомним Люцифера. Денницу. Падшего. Что, если и вся Вселенная вкупе с нами горемычными тоже попросту находится в состоянии падения? Мы его называем тяготением. И оно связывает нас всяческими производными тяги друг к другу да вообще ко всему. Не случилось ли таким образом инженирование поведения пространства? И оно стало так называемым, гравитационным. Может быть, именно Денница успел по-своему кое-что здесь поинженировать. Так мы все и находимся под властью падения, той властью, что находит свой апофеоз в чёрной дыре…
– Ух ты, – Ксения привстала с дивана, крепко упираясь ногами в пол. – Прямо-таки все? А вот ангелы, кажется, не поддаются гравитации. Потому-то и крылатые они…
– Автор только выдвигает такое предположение. И при этом он пишет, что, знаете ли, есть единственная надежда выхода из такого результата инженирования. Ведь только сила духа в облике любви способна объединять людей иначе. Без падения с тяготением. А мы, ко всеобщему сожалению, эту силу не пытаемся не только осваивать, но даже элементарно замечать. Почему? Да потому что она может появиться исключительно при условии высокой нравственности всего народонаселения. Всей земли. Но мы наблюдаем, скорее, обратное: массовое снижение этого уровня повсюду. Вот оглянемся, опомнимся, освоим ту силу, тогда и отыщем истинные принципы естественнонаучной модели пространств. И, наконец, мы сумеем выбраться из состояния падения в состояние свободы. Таково заключение автора по данному поводу.
– А чтобы оглянуться, опомниться и освоить ту силу духа в облике любви, опять же необходим нравственный стресс. То есть, усилие извне. Эдакая помощь. Страшная. – Девушка глубоко вздохнула и вымолвила протяжное «да-а», медленно перешагивая с половицы на половицу.
Создалась тишина. Абрам Ицхакович тоже встал с дивана.
– Я когда всё это прочитал, поначалу усмехался, мне там чудилась полная чепуха, а потом наоборот, я глубоко усомнился в теперешней науке. Но и ту, иную науку мне охватить нечем, из-за отсутствия в ней привычного математического языка. Пойду, подышу воздухом.
Чай снова, как и в вагоне, остался не выпитым.
17. Пригопка
Потап копался на огороде. Искал что-нибудь съестное, да всё натыкался на сорняки. Устал, мотнул обеими руками каменных дел мастера. Сел на грядку. Задумался.
«Сорняки сами лезут повсюду. Без ухода. И без пользы. Без пользы для других. Только если для собственной персоны. Поди, они возомнили себя хозяевами жизни. Собственной. И всей, что их окружает. Они крепкие хозяева жизни огорода. Сорняки. Они ведь не только не пекутся о других, тех, кто по бокам, но, более того, заглушают их, занимая жизненное окружение лишь для себя. Хотя, некоторые из защитников природы находят в них жёсткую необходимость. Для чего-то более важного. Важнее, чем заглушенная ими иная жизнь. Ну, пусть понимают, как понимают. А я, например, ничего такого не вижу. Смысла нет». – Мыслитель потрепал ненужную стойкую и выносливую растительность, но выдёргивать не стал.
Анастасий тихо подкрался к огороду и положил узелок с едой в дальнюю от спины Потапа грядку. Затем обошёл его бочком, бочком, да оказался рядом с ним, присев на корточки.
– Ищешь чего? Или так, загораешь? – сказал он, слегка похихикивая, но лицо делал глубоко серьёзным.
– О. Ну, здорово живёшь. А сам-то, наверно, снова до Думовеи собрался. Соскучился, что ли?
– Не. Послезавтра пойдём. Новое дело есть. Надо бы посудачить кое с кем… м-да… А ты поищи-ка вон в той грядке, – ответил Анастасий полу-задумчиво, полу-с-хитрецой, – не ровен час, найдёшь что-нибудь более полезное, чем эти сорняки. – И указал растопыренной ладонью на отдалённый край участка.
Тот вздёрнул одну бровь, улыбнулся понятливо и благодарно, оторвал от земли своё седалище да с большой ловкостью и шибкостью добежал до указанного места. Вынул из пересохшего ущельица узелок и поднял его над собой.
– Нашёл! Ура!
– А, может быть, ещё что-нибудь найдёшь? – Анастасий сделал кривую улыбку и чмокнул углом губ.
– Я щас, только в избушку загляну, – хозяин вошёл в просторный дом и стал шарить меж пустых сосудов в покошенном буфетике.
Анастасий последовал за ним.
– Да, Избушка у тебя знатная. И горница, и комнаты отдельные есть, – сказал он, оценивая хоромы. Походил туда-сюда, заглянул в пустующие комнаты с отдельным входом из сеней, и ещё несколько раз чмокнул уголком рта.
– О! Вот она, ещё находка, – Потап выставил бутылочку по направлению к гостю, – я помню, что была у меня где-то непочатая четвертинка.
Вернулись на грядку. «Там веселее будет», – объяснил Потап Анастасию, захватив пару стаканчиков и маленькую скатёрку.
Посидели. По сложившемуся обычаю. Больше молчали. Долго.