Я сидел на палубе „Святого Христофора” и разглядывал с дурацким видом море, которое рычало мне какие-то гадости. Свежий воздух меня не отрезвил. Я все еще считал себя владельцем прекрасного дома, построенного в виде пробочника, который буравил небо исключительно для Бога, чтобы заставить течь ливни английской водки. Мне нужно было взобраться на самый верх и я кричал:
— Тяни! Тяни! Выше!
Я уже вскарабкался на облака и, трах-та-ра-рах, стал стучать в потолок Самого Господа Бога...
Это был мой черед.
Капитан парохода, офицер со сверкающими глазами, встряхнул меня:
— Ей, ты брат! Как? На руках или на веревке?
Я ответил, гордо задрав голову:
— Конечно, на руках!
Разве смотритель маяка исполняет свои обязанности привязанный веревкой? За кого он меня принимает, этот офицер?
— Надеть на него спасательный пояс, — кратко скомандовал капитан.
Это меня несколько протрезвило. Может быть, и не следовало бы так бахвальничать.
Пробные путешествия на канате в школе производились ведь не у Ар-Мен! На меня надели пояс.
— Мы не из пресноводных моряков, — ворчал я, — мы в Китае видали виды получше.
Затем я взглянул на мой дом, посылая ему покровительственный привет. Он казался еще громаднее и точно внезапно подвинулся ко мне.
Небо было голубым за красноватым туманом; дул острый, хлещущий ветер, полный соли.
Так мне придется покачаться на качелях, как какой-нибудь девчонке?
Раздался вой сирены. Он пронизал воздух и воду, как предсмертный призыв женщины, которую душат.
Я прекрасно знаком с ним, однако, в этот момент он заставил меня вздрогнуть.
— Вы не завтракали? — спросил меня капитан.
— Я умираю от голода, — ответил я ему, пытаясь улыбнуться.
— Тем лучше!
Мне дали канат: я уцепился за него и завертелся, оттолкнувшись обеими ногами от палубы.
Я верчусь все быстрей, цепляюсь за канат, голова у меня кружится...
Сирена завывает еще отчаяннее, раздирает мне уши, точно она вот тут, совсем рядом со мной. Я совершенно оглушен. Это нисколько не похоже на упражнения в школе. Это гораздо серьезнее благодаря сирене, а также и потому, что я совсем пьян!
Я верчусь, верчусь. Голова моя, увы! — тоже кружится. У меня является странное желание разжать руки, бросить канат и отправиться хлебнуть последний глоток из этой громадной чашки. Но что-то сильнее меня заставляет держаться еще крепче.
Я лечу, делаю изумительные прыжки, качусь... Меня встряхивает мощная рука какого-то гиганта. Я уже больше ничего не могу разобрать. Или я пьян, как еще никогда, или пароход и маяк кружатся вокруг меня; то судно становится маленьким, как ореховая скорлупка, то башня обращается в восковую свечку.
— Жан Малэ ты пропал! ревет сирена вдали.
Я снова спускаюсь.
Моим ногам холодно и мокро. Я в воде. Вот она уже забирается мне в рот. Это конец. Жан Малэ! Не стоит трудиться плавать, тебя сейчас разобьет о скалу...
...Но вот я опять поднимаюсь. Я теперь вижу метрах в пятнадцати над волнами. Я вижу: на меня надвигается лицо старухи, ужасное лицо самой старости с красными веками. Кто это — эта старуха? Я не знал ни своей бабушки, ни своей матери. Разве я уже умер, что мне являются выходцы с того света? Я снова скольжу вниз. Касаюсь воды, холод охватывает меня до груди. Я держусь на воде, подвешенный самым жалким образом, точно маленький мальчик, которого учат плавать. Оглушенный, ошеломленный, в полном отчаянии, я готов продать свою душу черту, лишь бы выбраться из этой воды, которая свирепо хлещет меня в зад. Рев волн, беснующихся вокруг чудовища, все растет. Мне кажется, что я умираю вместе с тысячами народа. Так придется погибать в день светопреставления, когда все, некогда умершие, восстанут из гробов...