– Пап, а что такое «сухой топор»? «Полусухой» – это как?
– А-а-а, потом расскажу. Ну, короче… Понимаешь, металл разную закалку имеет. Если чисто рубить надо, то надо, чтобы железо было острым-преострым. Тогда калить его нельзя. И если точить, искры получаются оранжевые, даже жёлтые. Но такое лезвие быстро тупится, особенно если дерево сучковатое, сухое. А если дерево сухое, сучки на нём, ну, тогда сучки подрубать надо, тогда нужно, чтобы металл был крепкий, калёный. А калёные топоры точить – так они малиновые, красные искры дают. Сухие. Понимаешь?
– Да.
– Не понимаешь. Ну да ладно. Пока сам в руках не подержишь – не поймёшь. Поймёшь, но потом. Покажу. Саня, садись. Садись за стол, ну, хватит уже бегать. Уже все довольны и рады. Рады ведь? Да, Варя? Да, Тома?
– Да, дядя Толя.
– Что ты меня дядей кличешь? Зови просто «Толя». Хорошо? Эй, Витя, а ты чего притих? Что с тарелкой в гляделки играешь?
– Я не играю.
– Вижу, вижу. Глаз не поднимаешь. Глянь, Варь, какой у меня племяш вымахал!
– Да уж вижу. Ладный парень. Горячий. Только мрачный какой-то. Ты что грустишь, Витя? Что, стесняешься нас? Так мы быстро уедем. Погостим денёк, ночку, да и назад в Липецк поедем. Эй, что молчишь?
– Ай, Варя, ну, не хочет говорить, пусть помолчит. Больше съест. Нечего ему болтать – отъедаться надо. Знаешь, как мы ели, когда рыбы сеткой первый раз наловили? Ой, Варя… Ты и не представляешь себе, как мы ту рыбу ели. Саня нажарила и плакала. Животы болели, вот как ели. И ребята, когда из Ленинграда приехали, тоже так ели. Помнишь, Жора, как вы ели ту рыбу? Вкусная была?
– Ага.
– То-то оно, что «ага». А помнишь, Сань? Ну, расскажи.
– Да ладно, Толь. Слышали уже.
– Что слышали? Про пуговку?
– Про пуговку… Варь, я рассказывала тебе?
– Нет. Что за пуговка?
– Ну, понимаешь. Сидят ребята за столом. Важные такие, городские, ленинградские. А рыбы мно-о-ого – я тогда щуку пожарила в масле, да с яйцом, ну, знаешь, так, да ещё в муке, приперчила чуть, да на среднем огне. А они по куску съели, а сами – сидят, смотрят. А я и говорю: «Жора, съешь ещё!» А он ни в какую – не могу, говорит, не лезет.
– Не лезет?
– Да, Тома. «Не лезет».
– А вы?
– А я и говорю: «А ты пуговку на брючках расстегни и ешь, никто же не увидит, все свои».
– Ах-ха-ха-ха! Жора!
Жорка покраснел и заулыбался разбитыми губами, синими, как у негра.
– А Витя?
– Что – «Витя»?
– А Витя – он тоже пуговку расстёгивал?
Хохот грохнул вокруг стола. Вроде и никто ничего не говорил смешного, но за хорошим столом, да под чарочку, да с хорошим настроением смеялись так, что животы болеть начали.
Яктык сидел, ещё больше уткнувшись в тарелку, молча терзал пирог, краснел.
– А Витя… Витя – он всегда так краснеет? – брякнула Томка.
– Нет, что ты… Витя у нас смелый, просто ты его засмущала.