Дар речи: читать начало книги онлайн

– Значит, ты знала с самого начала, что он выжил?

– Не с самого начала. Это Арто. После того как он отвез нас в Москву, Конрад вернулся в тот дом – и не нашел тела. Нашел следы, много следов. Стало понятно, что Бобинька приехал с группой поддержки, которая пряталась рядом с домом, в осиннике. Они его и спасли. В канистре у Конрада был не бензин, как мы думали, а кислота. Он облил Бобиньку кислотой – лицо, руки. Конрад говорил, что тот только вздрогнул, потом затих… Он выжил, но ему требовалось лечение. Сначала этим занималась жена, потом она устала и сдала его в интернат, в хороший интернат, а когда еще сильнее устала и ушла к другому мужчине, деньги кончились, и Бобиньку перевели в другой интернат. Как он там выживал, ума не приложу… Врачи пользовались больными как бесплатной рабсилой, а медсёстры и санитарки выбирали мужика покрепче и насиловали. Там было что-то инфернальное… Их потом посадили, главврач получил десять лет тюрьмы, но это потом. Я его забрала и поселила здесь…

– Дидим знал?

– Конечно. Он сказал, что не просил убивать или калечить Бобиньку, а просил избавить его от проблемы. Знакомо, да? Начальник высказывает общее пожелание, подчиненные расшифровывают его послание в меру своего ума, но в рамках образа, созданного начальником… Ну, значит, я оказалась в дурах, как всегда… Впрочем, он не возражал, поставил лишь одно условие: чтобы Бобинька не доставлял ему никаких хлопот. Ну и чтобы он никогда не слышал его имени. Нарцисс…

Я обнял ее за плечи.

– Боюсь тебя всю жизнь, – сказала она. – Ну ведь странный страх какой-то, согласись? Ты совсем не праведник, но боюсь тебя. Всю жизнь не верила, боялась верить…

– Мне?

– Себе, конечно. Я красивая, умная, незлая, ёбкая – любить меня можно, еще как можно, но терпеть всё это… Как ты терпишь? Ты странным образом воплощаешь необсуждаемую норму, нормальность как таковую… в хорошем смысле, конечно… видишь, в эпоху психов и гениев об уважении к норме трудно говорить, не извиняясь… но не понимаю, как тебе это удается, это выше моего ума… Что? Я сейчас цитирую? Кого?

– Любовь есть мир превыше всякого ума – это, Шаша, вольный пересказ Нового Завета.

– Not guilty![24]

– Кстати, – сказал я, – а Бобинька может говорить?

– Более или менее, но скорее – менее.

– Бог мой, и он больше двадцати лет молчал? Не донес?

– Я как-то спросила его об этом, но он только усмехнулся.

– Это ж ад.

– Теперь мы все в этом аду.

– А как насчет бумаг? По бумагам он всё еще в психбольнице или как?

– Я – официальная опекунша. Всё оформлено, с печатями и подписями. И не очень дорого. Обычно стыд обходится дороже.

– Стыд?

– Ну, страх…

– Пойдем-ка в дом, ты замерзла.

– А ведь сегодня – годовщина у матери…

– Хочешь съездить к ней?

– Накормлю этого нарцисса, и съездим. И еще… Так будем звонить Югу или нет? Или сама идея тебе кажется дикой? Мне – кажется, но иного выхода я не вижу.

– Я же тебе рассказывал, что́ грозит Дидиму, если он во всём признается, покается и так далее. Не так уж и страшно, а при его деньгах и связях…

– Но он же молчит как каменный истукан!

– Не пора ли его в больницу?

– Вот к этому я сейчас точно не готова. Всё еще надеюсь, что он перевернется, ударится оземь и заговорит.

Чтобы добраться до могилы Глазуньи, мне пришлось хорошенько поработать лопатой – надо было расчистить тропу длиною метров двадцать. Я разгреб снег у ограды – и только тогда понял, что же было не так с могилой. Теперь рядом с надгробием Ольги Немиловой стояла плита с именем Петра Нифонтова, Петрундия, ее первого и последнего мужа.

– В позапрошлом году поставили, – сказала Шаша, подошедшая сзади. – Ты когда здесь был?

[24] Я тут ни при чем! (англ.)