— Средства связи и ноутбук?
Я нехотя достал телефон из кармана и положил на стол.
— Деньги и драгоценности? — продолжал монотонно, делая отметки в своем списке.
Я выложил бумажник и снял часы с запястья — судя по их цене, они та еще драгоценность.
— Оружие?
— Холодное или огнестрельное? — уточнил я, изрядно утомившись. Охранник медленно поднял голову, лицо его сохраняло то же выражение. Чувство юмора ему было незнакомо. — Нет, — серьезно ответил.
Он снова опустил голову, сделал запись в бланке и потом протянул мне:
— Подпишите.
Я не глядя черканул и вернул обратно. Охранник убрал его в папку.
— Следуйте за мной, — повел меня по коридору. — Запрещено что-либо передавать заключенному, запрещено что-либо принимать от заключенного, — начал зачитывать правила.
У дверей комнаты для свиданий он обернулся ко мне:
— Есть вопросы?
— Нет.
Тогда он отпер замок и мы вошли внутрь. В центре стоял длинный стол с перегородкой в виде решетки. На другом его конце сидел сгорбившийся старик, лишь малость напоминающий моего отца. Он поднял опущенную голову и увидел его потухший усталый взгляд. Ужаснулся от того, насколько он состарился. Из него словно ушла вся жизнь.
Охранник занял свое место в углу комнаты:
— Можешь сесть, — подсказал, замер, не решаясь подойти.
Я отодвинул стул с противным скрежетом металлических ножек по плитке и оказался лицом к лицу с отцом.
— Здравствуй, сынок, — прохрипел он. — Я много лет ждал, когда ты придешь. Думал, умру, так и не дождавшись.
— Не хотел тебя видеть, — не стал юлить. Я проделал долгий путь не ради того, чтобы вести светские беседы.
— Понимаю, — покаянно склонил голову. — Но все равно рад, что ты здесь. Последний раз, когда я тебя видел, ты был угловатым мальчишкой, а теперь — совсем взрослый. Женат? Дети есть?
— Нет, — бросил как обвинение, буд в это только его вина. — Боюсь быть паршивым отцом и мужем, у меня был дурной пример.
— Дети всегда превосходят родителей: тебе не обязательно повторять мои ошибки.
— Уж постараюсь по пьяной лавочке не зарезать жену на глазах у собственного сына, — зло выплюнул я.
Отец побледнел, будто каждое мое слов как пощечина. Точно он забыл, что совершил, а внезапно обрушил на него жестокую реальность.
— Ты имеешь право злиться, — наконец он взял в себя в руки. — Я тоже злился. На себя, на судьбу, на жизнь.
— Лишь злость? — горько усмехнулся. — А как же чувство вины и раскаяние?
— Потом настал и их черед, муки совести не отпускают и сейчас, — снова принял вид смиренного послушника. — Ты же помнишь, я много пил. Алкоголизм это болезнь, и я не пытался лечить ее. В конце концов она разрушила меня. Сейчас я это понимаю. Тогда я не мог поступать иначе.
— Например, не избивать нас с матерью в пьяном угаре?
— Не мог, — так же простодушно, как сердобольный мужик, что вызвался помочь на дороге. — Как и твоя мать не могла закончить это и раз и навсегда и уйти.
— Хочешь сказать, она сама виновата!?