И Эмиль, взяв здоровую руку Альфреда в свою, все время держал ее, пока доктор оперировал другую руку. Альфред не издал ни звука. Он не кричал и не плакал; плакал только Эмиль, да и то так тихо, что никто этого не услышал.
Эмиль смог вернуться домой с Альфредом только накануне Рождества. Уже вся Лённеберга знала тогда о его великом подвиге, и все ликовали.
— Этот мальчишка из Каттхульта всегда был нам по душе, — твердили лённебержцы в один голос. — И отчего некоторые бранят его! Все мальчишки — озорники…
Эмиль привез маме с папой письмо от доктора, и там, среди всего прочего, были и такие слова:
«Вы можете гордиться своим мальчиком».
И мама Эмиля записала в синей тетради:
«Боже мой, как это утешело мое бедное матиринское серце, каторое так часто сакрушалось об Эмиле. И уж я позабочусь о том, штоб все в Лённеберге узнали про это».
Но какие же беспокойные дни пришлось им пережить в Каттхульте! В то ужасное утро, когда обнаружилось, что Эмиль с Альфредом исчезли, папа Эмиля так расстроился, что у него заболел живот и ему пришлось лечь в постель. Он не верил, что когда-нибудь увидит Эмиля в живых. Но потом из Марианнелунда пришли вести, которые успокоили его. Однако боли в животе не затихали, пока Эмиль не вернулся домой и не ворвался в горницу к отцу. Пусть папа увидит, что он снова дома.
Папа взглянул на сына, и глаза его заблестели.
— Ты — хороший мальчик, Эмиль, — сказал он.
А Эмиль так обрадовался, что у него забилось сердце. Право же, это был один из тех дней, когда он любил своего отца.
А мама стояла рядом и расцветала от гордости.
— Да, он молодчина, наш Эмиль! — сказала мама, потрепав кудрявые волосы сына.
Папа лежал, прижав к животу горячую крышку от кастрюли. Это смягчало боль. Но теперь крышка остыла, и ее нужно было снова подогреть.
— Дай-ка я подогрею, — живо вскочил Эмиль, — я привык ухаживать за больными!
Папа одобрительно кивнул головой.
— А ты можешь дать мне стакан сока, — сказал он маме Эмиля.
Да, теперь ему было хорошо, теперь ему оставалось только лежать, и пусть все ухаживают за ним.
Но у мамы были другие дела, и прошло целых полчаса, прежде чем она вспомнила про сок. Она только стала его наливать, как услыхала из горницы дикий вопль. Кричал папа Эмиля. Ни секунды не мешкая, мама вбежала в горницу, и в тот самый миг крышка от кастрюли покатилась прямо ей навстречу. Она едва успела отскочить в сторону, но от испуга выплеснула сок, брызнув на крышку. Крышка зашипела.
— Горе мое луковое, сколько времени ты грел крышку?! — спросила она Эмиля, который стоял перед ней в полной растерянности.
— Я думал, что она должна нагреться почти как утюг, — объяснил Эмиль.
Выяснилось, что, пока Эмиль был в кухне и грел на плите крышку, папа задремал. А когда Эмиль вернулся и обнаружил, как мирно спит его папа, он, конечно, не захотел будить его, а осторожно сунул крышку под одеяло и положил ее отцу на живот. Да, неудачно вышло: крышка нагрелась слишком сильно.
Мама Эмиля постаралась как могла успокоить мужа.
— Ничего-ничего, сейчас принесу мазь от ожогов, — пообещала она.
Но папа Эмиля встал с постели. Он сказал, что боится лежать теперь, когда сын вернулся домой. Да и вообще, мол, пора встать и пойти поздороваться с Альфредом.
Что касается Альфреда, то он сидел на кухне, очень бледный, с рукой на перевязи, но радостный и довольный, а вокруг него в полном восторге хлопотала Лина.
Вместе с Крёсой-Майей они начищали медную посуду: все горшки, и миски, и сковородки должны были блестеть и сверкать к Рождеству. Но Лина уже не могла заниматься своим делом. Она суетилась вокруг Альфреда с тряпкой для чистки посуды в одной руке и с миской, где лежала сырная лепешка, в другой. Она вела себя так, словно нежданно-негаданно обнаружила в своей кухне золотой слиток. Маленькая Ида не сводила с Альфреда глаз. Она так пристально смотрела на него, будто не знала, в самом ли деле человек, который вернулся домой, их прежний Альфред.
Крёса-Майя переживала одну из самых великих минут своей жизни. Не закрывая рта, болтала она о заражении крови. Альфред может радоваться, что дело кончилось так, как оно кончилось.
— Но ты не очень-то задирай нос, потому что заражение крови порой бывает длительным и тяжелым. Глядишь, и снова расхвораешься, когда уже думаешь, что здоров. Уж поверь мне, что это так и есть.
В тот вечер в Каттхульте было очень уютно. Мама Эмиля достала из кладовой свежую колбасу, начиненную кашей, и начался настоящий пир.