— В том-то и дело — обещал. Я бы опять поехала на целый месяц.
— В Коктебель?
— Не обязательно. Не все ли равно куда. Я пою там, где люди тоскуют.
— Ах, какой подлец, — сказал Теймураз, радуясь ее легкомысленным словам. — Он вам всю малину испортил. Какой он из себя — с усами, с бородой, в очках?
— Вам-то зачем знать? Или вы тоже по этой части — из филармонии?
— Я наездник, — серьезно сказал Теймураз. — Я подумал, что вы…
Юлия уже возле двери энергично повернула к нему голову, и от нее повеяло волнующей притягательной силой. Ясные и смелые глаза остановились на нем выжидательно.
— Ну!.. — подбадривающе кивнула она точеным подбородком. — Что дальше?
— Ничего… — оробел Теймураз. — Я ошибся.
— Не-ет, не пойдет, господин наездник, — спокойно сказала Юлия, подчеркнуто оценивая взглядом убранство «люкса». — Вижу, вы меня не за ту принимаете…
Теймураз, глядя на ее окаменевшее прекрасное лицо, опять струсил, но тут же улыбнулся тихо.
— Что же получается, дорогая Юлия, — медленно и с нарочным кавказским акцентом сказал он. — Вы попали не туда, а я вас принял не за ту. Знаете, шутки шутками… Я никого сюда не звал, а если бы позвал, приготовил бы ужин. Вы же певица. А русская поговорка гласит: «Соловья баснями не кормят…» Коль у вас такая невезуха, разрешите хоть как-нибудь скрасить ваше горе…
3
Теймураз, одетый в красную ямскую рубаху, ввел Юлию в шумный зал ресторана. Несмотря на безлюдье, играл оркестр, перед микрофоном плавно извивался, похожий в одежде с металлическим блеском на инопланетянина, молодой грузин.
Юлия уселась за стол, и совсем не замечая Теймураза, подозвавшего официанта, смотрела на эстраду. Она неузнаваемо повзрослела и без всякой радости и волнения с деловитой заинтересованностью глядела на сверкающего, как елочная мишура, певца.
— Мне нельзя засиживаться, — отрешенно сказала Юлия, погружаясь в какую-то долгую думу.
— Из-за артиста этого? — ревниво запереживал Теймураз.
— Нет, нет! — всплеснула она руками. — Не надо о нем больше. Я попросила одну подругу, чтобы посредницей была. У меня ребенок лежал в больнице, я не могла его бросить. Ну, а подружка… Может, он ей не понравился. Может, она ему.
— Ничего не понимаю, — сказал Теймураз.
— А зачем все это тебе? — просто, как если бы была сестрой Теймураза, сказала Юлия. — Не бери в голову… И не заказывай ничего особенного. Мне что-нибудь сладенького, все.
— Он тебя охмурял? — мрачно спросил Теймураз.
— Я с ним в Коктебеле познакомилась. Он сидел в «Элладе», ему понравилось, как я пою. Ну и…
— Что?
— Прислал мне три бутылки шампанского…
— И все?
— Теймураз!..
Он приуныл, закусив нижнюю губу, нетерпеливым жестом позвал официанта. Тот не обратил внимания, и тогда Теймураз стукнул ладонью по столу, и вышло это по-детски капризно, смешно, но Юлия удержалась от улыбки. Она сбоку заглянула ему в лицо, и ей стало покойно при нем, располагающим к себе своей значительностью. Оттого еще больше покоряли его наивность и ревнивое отношение к тому, что касалось только ее. Юлия, чувствуя себя виноватой, потянула за руку Теймураза.
Между тем на эстраду откуда-то выплыла высокая, даже величественная певица. В черном кружевном платье, в пестрой ярмарочной шали, с цыганскими серьгами на кончиках ушей, — можно подумать, прямо с моздокского базара. Теймураз, что-то вспомнив, взволновался и напряженно следил за крашеным ртом певицы, выдавливавшим неразборчивую песню.
Юлия слушала со скорбным вниманием, горько жмурилась, когда певица явно перевирала мелодию, и внезапно украдкой всплакнула.
— Не надо, — сказал Теймураз, взяв ее маленькую ладонь в свою. — Ты же умница.