Неизвестный Бондарчук. Планета гения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Американцы говорят про классиков своего кино – «отцы-основатели» и молятся на них. А мы? Неужели коллеги, служащие одному общему делу, не понимали, что кричат: «Ату его!» – выдающемуся актёру и режиссёру, почитаемому во всем мире, а на Родине любимому народом?!

…Мне пять лет, я иду с мамой по Крещатику, мама останавливается у киоска с газетами и журналами и покупает буклет к фильму «Война и мир». Мама, учительница русского языка и литературы, на свою небольшую зарплату покупала красочные (не дешёвые) журналы, издаваемые к каждой серии фильма; для неё, словесницы, картина «Война и мир» стала событием в жизни! А я тогда едва дотягивался подбородком до прилавка и просто разглядывал картинки – солдата со штыком, гусара на коне, Наташу Ростову…

Естественно, «Войну и мир» я посмотрел, став постарше. Потом, уже в выпускном классе, я готовился к поступлению в художественный институт, готовился серьёзно. И когда я увидел иллюстрации к «Войне и миру» Дементия Шмаринова, за которые он, между прочим, получил Ленинскую премию, то поразился сходству с теми картинками из буклетов. Возможно, два замечательных мастера – кинорежиссёр и художник – независимо друг от друга настолько проникли в суть романа, что хоть на полотне бумаги, хоть на полотне экрана, в отображении мира и образов Толстого оказались едины. А может, не стоит этому искать объяснение? Может, в таком наполненном вдохновенной энергией творческом единстве и заключается непостижимость русской православной души…

Сергей Фёдорович Бондарчук в моем представлении – явление особняковое. Сейчас я живу недалеко от особняка, в котором до революции располагалось Дворянское собрание. Здание осыпавшееся – всё никак не приведут в парадный вид, но сам особняк – потрясающий! В нём и красота, и величие, и милая русская патриархальность, и вечность. А рядом – лиственницы. Поразительно: в центре Москвы – лиственницы! И они всё растут и растут! Я воспринимаю этот выстоявший старинный уголок столицы Государства Российского как явление. Таким же притягательным и уникальным явлением в нашей культуре для меня является Сергей Фёдорович. И его личность, и его творчество – это те славянские российские красота, величие, дорогие сердцу традиции и вечность, о которых не позволяют забывать ни этот особняк, ни эти, редкие для мегаполиса, неподвластные никаким отравляющим воздух газам достопримечательные лиственницы.

…После «Овода» мы виделись с ним раза три, в Союзе кинематографистов. Был он со мной приветлив и добросердечен, наверное, ему приятны были эти встречи. О том, что его не стало, я узнал на следующий день после похорон. Приехал из Австрии, и мне сообщили. Оглушили и в сердце ударили. На один день опоздал, не попрощался…

Анна Вороновская-Тихонова

Роли в фильмах: «Европейская история», «Белые вороны», «В городе Сочи тёмные ночи», «Призрак зелёной комнаты», «Милый друг давно забытых лет», «Авантюра», «Полёт ночной бабочки» и других. Продюсер фильмов «17 мгновений Славы», «Глазами волка».

Всё будет хорошо

Картину «Война и мир» я посмотрела, когда училась в шестом классе. Роман прочитала позже, когда стали изучать в школе. Читала роман и, конечно, Наташу Ростову представляла только такой, как Людмила Михайловна Савельева, а Андрея Болконского – только как Вячеслав Васильевич Тихонов – мой папа. Никаких других образов перед глазами возникнуть не могло. Очень я их любила, даже поссорилась с подружкой, потому что ей не нравилась Наташа, а я была очень увлечена и романом, и фильмом, доказывала сверстникам, что не любить «Войну и мир» – всё равно, что не любить жизнь!..

Наверное, тогда я впервые задумалась всерьёз об актёрской профессии. Вообще-то я с детства занималась и танцами, и музыкой, не то чтобы готовила себя в актрисы, но всегда хотела заниматься чем-то близким к творчеству. Папа очень хотел, чтобы я пошла на журналистику, шутил, как я сижу за столом, пишу статью, а он всем говорит: «Тсс! Аня излагает общественное мнение»; считал эту профессию престижной и очень интересной. А для меня журналистика – совершенно мимо ушей (сейчас думаю: какая я была прозорливая! пообщалась я с нашими журналистами, скажу от себя: они – говоря по старинке – напасть). В десятом классе объявила, что пойду на актёрский. Меня не отговаривали: как сама решила, так и поступай. Родители вспомнили, что Андрей Ростоцкий (все-таки наши отцы были больше чем неразлучные друзья, они были как родные), так вот, Андрюша (светлая ему память) сначала был вольным слушателем в мастерской Бондарчука и Скобцевой. «Пойди и ты, – сказал папа, – посмотри, что это такое. Может, ещё передумаешь». Для меня же Сергей Фёдорович Бондарчук был человек из каких-то заоблачных высей, недосягаемо высокий в своём мастерстве. Папа о нём рассказывал редко, но всегда с восхищением и какой-то нежной человеческой любовью. Помню, вернулся со съёмок «Они сражались за Родину», раздавленный горем, что там такая трагедия случилась – Шукшин умер. Сам ходил потерянный и очень беспокоился за Сергея Фёдоровича, всё приговаривал: «Боюсь за Серёжу, как он это переживёт…»

И вот я, десятиклассница, пришла в мастерскую Бондарчука и Скобцевой – это был первый курс актёрского факультета – на занятия по мастерству. Я хотела просто посидеть, послушать, а студенты говорят: «Раз пришла, выходи на сцену, поучаствуй в этюдах». Вышла, поучаствовала… Потом ещё несколько раз приходила к ним на занятия, и всегда меня ребята на сцену вытаскивали, просили подыграть. У них в мастерской чайник, чашки, Ирина Константиновна привозила горячие булки: «Рядом с нашим домом открыли французскую булочную, налетайте». Закипал чайник, и начиналось общее чаепитие. Атмосфера очень хорошая, но у меня не было такой цели – учиться вместе с ними: просто мастера разрешили прийти посмотреть, а уж ребята сами включили меня в действие, в свои первые актёрские этюды. Весной выяснилось, что в мастерской Бондарчуков после первого курса – небольшой отсев, и объявлен добор. Тогда нас, пять человек, и добрали, сразу на второй курс. Сдала я вступительные экзамены по общим предметам, а актёрские туры не проходила – меня уже знали по этюдам…

Трудно мне пришлось в первый год – надо же было сдать все экзамены за первый курс. По мастерству со мной больше занималась Ирина Константиновна, помню, мы очень долго репетировали чеховского «Медведя», играли в паре со Стасом Стрелковым. Вообще, на курсе много играли Чехова, Ирина Константиновна очень любила – всё ж мхатовка. А мы со Стасиком увлеклись Островским – подготовили самостоятельно отрывок из комедии «Волки и овцы», старались, чтобы сценка, когда девица Глафира обольщает богатея Лыняева, получилась смешной. Стас потом говорил, что подглядел в зал: Сергей Фёдорович смеялся. А может, Стас придумал. Он вообще выдумщик. Любил пародировать Мастеров, с любовью, конечно, и меня вовлекал. Говорил всем: «Устали? Перерыв». Такой фразой обычно Сергей Фёдорович заканчивал первую пару. «Ну, что ж, – обращался ко мне Стасик, – не прогуляться ли нам, Ирина Константиновна, погодка шепчет», – и точно как он галантно предлагал руку. «Пожалуй, Сергей Фёдорович, – мягко по-скобцевски говорила я, – свежий воздух вам полезен», – брала его под руку и мы неспешно, стараясь идти царственно, удалялись. Вот такие у нас на курс хохмачки ходили.

Однажды Сергей Фёдорович сказал мне: «Ты – молодая героиня», – воспринимал меня, наверное, так, а когда посмотрел, как я репетирую служанку во французском водевиле, заметил, что тип субретки, весёлой наперсницы героини, мне тоже очень подходит, есть у меня комедийная жилка. «Всё, что тебе нужно сейчас, – это только работать и работать. Уверен, ты всё доберешь. Ты должна очень много играть, очень много…» – вот такие его точные слова были. Может быть, он замечал, как мне нелегко, ведь первый курс-то пропущен…

А через год начался ужас! После Пятого съезда кинематографистов, который тогда назвали «революционным», во ВГИКе тоже грянуло что-то похожее на революцию. Постоянно произносились речи о демократии и свободе, о том, что студенты не бессловесные существа, а полновластные хозяева своей судьбы. К нам в мастерскую зачастили комсомольцы-общественники, и даже кое-кто из педагогов (одну даму, кажется с кафедры литературы, я хорошо запомнила). Звали на собрания, требовали принимать участие в «круглых столах», чтобы мы там обсуждали работу своих педагогов, ставили им плюсы и минусы за посещаемость (как будто мы – отдел кадров), даже просили оценки давать: насколько студенты удовлетворены преподаванием. Я считаю, это нонсенс! Какое имеет студент право ставить своему мастеру отметки?! Ведь если я пришла учиться именно к этому Мастеру, да ещё к такому, как Сергей Фёдорович Бондарчук, я должна в рот ему смотреть, внимать всему, о чём он говорит; быть благодарной, что поверил в меня, выбрал среди сотен желающих, вовлёк в свою творческую орбиту! Я должна запоминать его уроки на всю жизнь! А тут чуть ли не каждый день в учебное время приходят малознакомые люди, настаивают, чтобы мы шли в актовый зал разбирать педагогов, особенно тех, кого оскорбляли на Пятом съезде, того же Бондарчука! И бывало, Сергей Фёдорович приходил на занятия и удивлялся, что его курс поредел. А однажды нас всего пять человек сидело в мастерской. «А где все остальные?» – «Они пошли на собрание, Сергей Фёдорович». Он помолчал минуту и ушёл. Как же это было можно? Променять главный предмет – мастерство актера – на бестолковую митинговщину? Позор. Как это ни печально, но и среди нас были люди разные, не очень-то дружным оказался наш курс… Мне же эти собрания очень мешали. Я пришла учиться! Хоть крохотную толику мастерства у этих двух выдающихся артистов – моих педагогов – перенять. А в институте все взбудоражены, по коридорам бесконечная беготня, суета. Споры до крика и хрипа! Только и слышишь: «Задали вчера педагогам перцу! Низвергли неприкасаемых!» В воздухе витал дух негодяйства! Практически целый год институт жил не учёбой, а «вольнолюбивой» общественной деятельностью.

Но подойти к Мастеру, сказать, например, так: «Сергей Фёдорович, не обращайте внимания на этих злобных крикунов, им до вас – как до Луны! Нам же, почти всем, и мне лично вы дороги бесконечно!» – не могла, не смела. Всё-таки мы трепетали перед ним, а бывали периоды, когда дико боялись. Когда перед занятиями по мастерству начинались приступы безумного страха, кого-то одного засылали вниз, на проходную, посмотреть, в каком настроении идёт Сергей Фёдорович. И вот посланец прибегает, и с порога нам: «Идёт, улыбается». Мы все в один голос: «Ох! Слава Богу!» А когда «разведчик» влетал в мастерскую с выпученными глазами: «Ребята! Он мрачный!» – всех начинало трясти, в жар бросало, плохо делалось, и первая кандидатка на обморок я – ведь самая младшая была.

Вообще Сергей Фёдорович всегда выглядел очень элегантно, с иголочки. Входил в аудиторию: светский, шикарный, неподражаемый, мы на него глядели и в первые мгновенья дар речи теряли…

А однажды был такой эпизод: я шла по коридору, и было мне очень грустно, чуть не до слёз, Сергей Фёдорович шёл навстречу, и больше в коридоре никого не было. Увидел меня, унылую, остановился, склонился ко мне: «Аня, не грусти, всё будет хорошо». И я сразу в это поверила. Вроде бы ничего особенного не сказал, а на душе легко стало, и грусть улетучилась. Думаю, раз так сказал он, иначе и быть не может.

С Ириной Константиновной мы чувствовали себя спокойнее. Она по натуре мягкая, женственная, и такая красавица! Сергей Фёдорович относился к ней по-рыцарски. Очень нам всем нравились их отношения. Но с нами Ирина Константиновна умела держать дистанцию. Я считаю, это правильно: нельзя позволять садиться себе на шею. Когда я решилась выступить в качестве продюсера, сразу подумала об Ирине Константиновне. Ведь кинобизнес – это большое напряжение, всякие ситуации случаются. Очень мне пригодилось воспоминание о её манере общения, её дипломатичности, выдержанности, она для меня и по своим человеческим качествам пример.

В кино у меня не так уж много ролей – за добрый десяток перевалило. Первую свою роль (маленькую, но роль!) я сыграла ещё в восьмом классе, в фильме режиссёра Игоря Гостева «Европейская история». Но сейчас не легко и не славно: роли предлагают совсем не те, какие бы хотелось сыграть. Пришлют очередной сценарий: опять пустышка или даже пошлость, не могу читать – как-то стыдно становится. Нельзя мне пускаться в эту муть – всё-таки я имею честь быть выпускницей мастерской Бондарчука и Скобцевой!

И ещё одно незабываемое общение. Никита Сергеевич Михалков устроил премьеру фильма «Утомлённые солнцем» в Нижнем Новгороде. Пригласил, естественно, папу, и меня вместе с ним. В Нижний мы плыли на пароходе. Большая была группа кинематографистов, и самые дорогие гости Михалкова – Сергей Фёдорович с Ириной Константиновной. Город нас встречал с оркестром, на пристани – полно народу. Сергей Фёдорович незаметно сошёл с трапа и растворился в толпе. Начались приветственные речи, аплодисменты, смотрим – он появляется с огромным букетом и преподносит цветы Ирине Константиновне. Потрясающе! Они же почти сорок лет вместе прожили, а он как влюблённый молодожён в медовый месяц. Только выглядел очень похудевшим, наверное, болезнь подкралась близко. Вечером после просмотра сидели в баре за столиком: мы с папой, Олег Меньшиков и Бондарчуки. Сергей Фёдорович интересовался моим впечатлением от фильма, сам говорил, что эта работа Михалкова ему очень понравилась, а меня распирало от гордости. Ведь три года после окончания института прошло, я уже другая, и вот он беседует со мной на темы искусства, как коллега с коллегой, увлечённо слушает меня, делится своими мыслями. А я сижу и умираю от счастья, люблю его всем сердцем, потому что он такой хороший, такой чудесный…

Похороны Сергея Фёдоровича для меня прошли, как в тумане. Больно было нестерпимо. Мы с папой долго не могли прийти в себя. Пусть мы не часто встречались с Сергеем Фёдоровичем, но просто знать, что он есть, что его можно услышать, увидеть – это ценная подпитка, а когда его нет, то такая пустота в душе и в жизни! И никому эту пустоту не заполнить… А я ещё очень эмоционально воспринимаю всё, что имеет отношение к папе. Даже когда меня не было на свете, всё равно всех, кого любил, почитал Вячеслав Тихонов, кем дорожил, восхищался, эти люди и всё, что связано с этими людьми, – часть и моей жизни.

Теперь ушёл папа. Вечером уложу своих близнецов (слава Богу – дедушка и понянчил их, и поиграл), открываю семейный архив – папки, альбомы, подборки писем. Вот толстый конверт со штемпелем 2002 года, из Краснодара, от юной зрительницы – делится с Вячеславом Васильевичем мыслями об Андрее Болконском: «Меня ваш Андрей заворожил, Ведь он великодушен, почему же не понял Наташу?.. Теперь роман прочитать захотелось». Папе нравилось это письмо: «Пусть не говорят, что молодёжь Толстого не читает, хорошее русское кино не смотрит – говорил он с весёлыми нотками в голосе. – Вот, пожалуйста – краснодарская десятиклассница – умница! Картину прочувствовала, Толстого откроет…». А я открываю альбомы: вот рабочий момент на «Войне и мире» – Сергей Фёдорович за камерой, задумчив, и папа в костюме Болконского тоже сосредоточен; вот они рядом – молодые – в фильме «Об этом забывать нельзя», вот – в Париже, на премьере «Войны и мира»… Подходит муж, глядит на меня, вытирающую слёзы, и, стараясь подражать мягкой интонации Сергея Фёдоровича, говорит: «Всё будет хорошо». Невольно перед глазами возникает старая, дорогая картинка: пустынный вгиковский коридор, я – маленькая студентка, рядом Сергей Фёдорович, прекрасный, великий человек, и его добрые слова, мне одной.

Мастера актёрского факультета ВГИКа – профессор С. Ф. Бондарчук и доцент И. К. Скобцева

А мне сейчас, в наше не столь уж радужное время, хочется, чтобы эти простые слова поддерживали не только меня одну. Наверное, мы с мужем, актёром и режиссёром Николаем Вороновским, в память о Сергее Фёдоровиче Бондарчуке и Вячеславе Васильевиче Тихонове имеем право и вам сказать: «Не грустите. Держитесь. Всё будет хорошо».

Родные и родственные души

Георгий Данелия,

народный артист СССР

Режиссёр фильмов: «Серёжа» (совместно с И. Таланкиным); «Путь к причалу», «Я шагаю по Москве», «Тридцать три», «Не горюй!», «Афоня», «Мимино», «Осенний марафон», «Кин-дза-дза», «Слёзы капали», «Паспорт», «Орёл и решка», «Фортуна» и других.

Мой Бондарчук

Когда меня корреспонденты спрашивают, как я отношусь к фильму Бондарчука «Красные колокола», я отвечаю: