– Да, ты, пожалуй, прав и по поводу плохих новостей, и по поводу последнего шанса. – Полковник наблюдал, как жадно мечется похожий на жало насекомого крошечный микрофон на «морде» дрона, пытаясь уловить каждое слово. Петров резко повернулся к Кириллу, дрон по инерции дернулся в ту же сторону. – Но главное другое. Я рад тебя видеть! – сказал Петров.
– Эх! Не то слово! – заулыбался Кирилл.
Петров подошел к Кириллу, быстро, будто смущаясь, потрепал его по голове, взъерошив мягкие волосы с пепельным оттенком, и сел рядом.
С минуту молчали. Наконец Петров откинулся на диван, уставившись в белый глянцевый потолок, над которым громоздилось сорок семь подземных этажей преступников самого разного класса плюс семнадцать этажей наземного административного здания. Любая тюрьма за 101-м километром – надежно укрепленное на случай войны убежище.
– Сколько ты уже сидишь, Кир?
– Вы это прекрасно знаете, – усмехнулся он.
– Да забыл уже. Семьдесят лет?
– Семьдесят четыре.
– Ого! Время бежит! – фальшиво воскликнул полковник.
– Ого, – шутливо передразнил заключенный.
Петров уставился на спину Кирилла, худую, подростковую, с торчащими орехами позвонков.
– И за столько времени ты ни разу не раскаялся, что убил один миллион девятьсот двадцать восемь человек? – внезапно ударил следователь. Но Кирилл не дрогнул, как тот ожидал. Оба замерли.
– Ты же прекрасно понимаешь, почему я не могу раскаяться. Ведь дело не в совести, а в убеждениях, принципах. Ты знаешь мою позицию, – Кирилл говорил это четко, бесстрастно, холодно.
Петров резко встал, как подпрыгнул.
– Слушай, Кир! Мы давно знакомы! – он воскликнул, чуть растягивая гласные, и получилась ноющая интонация. – Не надо со мной так! Я про раскаяние. А это душа и сердце. Какие, в жопу, убеждения и принципы? Это разные канцелярии! Ау!
Петров оказался у стены, за которой в густом оранжевом мареве висели дроны.
– Ты… Вы… спросили, я ответил, Аркадий Семенович.
– Ясно. То есть принципы всё те же? Ничего не изменилось?
– Нет. Я по-прежнему считаю большой ошибкой переносить цифровую личность в искусственные тела. И считаю закон, разрешающий интеграцию сознания с роботизированным телом, прямой дорогой к нашей гибели. Я убежден в этом. Абсолютно убежден. И более того…
– Ясно. Хватит. Слышал, – оборвал его Петров.
– Вот. Я знаю, что память у вас хорошая, – засмеялся Кирилл.
– Я, я, я… – прозвучало грубо.
– И сейчас вы мне опять скажете: как же так, Кирилл Анатольевич, как же так, а вы сами-то, сами-то кто? А? А? И я вам отвечу: да, конечно, я тоже гибрид. Ну, так запретите! Запретите перенос людей в роботов! Остановите сращивание живых людей и машин! Пока не поздно! Остановите! И казните меня! Посадите на электрический стул! Или выведите вон во двор! Ну! Почему вы этого не делаете? Почти восемьдесят лет мы движемся к неминуемой катастрофе! Да, это чуть дольше, чем я предполагал… Но это не отменяет ужасного финала для всех нас… Точнее, вас, биологических людей! Вы обезумели, люди! Доверять себя машинам! Отдавать свои личности роботам, добровольно… И развивать эту отрасль! Ладно – мы!.. Я! Наши технологии. Мы первые, мы устарели, как мобильные телефоны… Но новые машины! Которые делаете вы сейчас! Они же почти самостоятельные! Вы просто ни черта не знаете, Петров… Что они там разрабатывают в своих виртуальных институтах – и что собирают на совершенно реальных заводах. И к чему уже, может быть, пришли. Это же захват! Самый настоящий. Механизм запущен, бомба тикает. И они доделают! Срастят людей с машинами окончательно! Вы не понимаете? Неужели вы не понимаете?!
Голос сорвался, дыхание сбилось, Кирилл, красный, дрожащий, резко замолчал. Но сглотнул комок и тут же продолжил, тише и глуше:
– Но на чьих условиях это сращивание произойдет? На ваших? Вы уверены? Я уверен в обратном. И не будет никаких людей! Столетия назад люди думали, что искусственный интеллект опасен, но ИИ – это требуха, горстка чипов, пучок проводов! Сам он ни черта не может. Опасно то, что мы делаем сейчас… да уже сделали… Вот что закончит историю. Вот что убьет нас. Когда мы отдадим человеческую личность машине. Поднесем на блюдечке. Вы просто не знаете. Все уже есть. Остались последние шаги… И я думаю…
Он замолк. Вдруг стало тихо. Затем Кирилл всхлипнул. Еще раз. Петрову показалось, что он плачет. Он обернулся, посмотрел: Кирилл сидел на диване и вытирал нос салфеткой, но глаза его были сухими. Петров отвернулся. Дрон с черными поблескивающими глазами-объективами плавно отлетел от стекла, как будто не желая мешать напряженному разговору.
Но разговора не получалось.
Петров почувствовал, что уходить не хочется. Здесь, в небольшой изогнутой, льнущей к стеклянной стене гостиной с мягкими коврами, зеленым диваном, желтым торшером, плазмой на стене, жил старинный, чудом сохранившийся уют. Пахло духами хозяина и средством для мытья окон. Хорошо здесь, совсем не камера, а милая квартирка современного молодого человека, даром что в нескольких сантиметрах распылен смертельный даже в микроскопических дозах яд.
– Вы думаете, как бы меня спасти? – вдруг сказал Кирилл грустно.
Но вместо логичного вопроса на вопрос, почему Кирилл так самонадеян, Петров вдруг развернулся и, глядя Кириллу прямо в глаза, сказал: