А тут ещё и всякие житейские неудобства.
Лёся всегда любила высокие каблуки, но раскидистый и крупный шаг ее теперешнего попутчика никак не позволял поспевать на таких каблуках за ним на различные мероприятия, на которые они любили оба ходить. Широкие плечи все заметнее и заметнее оставляли мало места на общем ложе. Лёся не высыпалась теперь по такой вот дурацкой причине. Но это ещё что! Но вот штаны, их он переодически совал ей под нос, чтобы она привела их в должный вид. Это было невыносимо! Но окончательно добил Лёсю его грубый голос, когда он недовольно начинал орать на неё, если она встревала в разговор или начинала что-то выяснять во время важного футбольного матча.
Это было ужасно! И Лёся изо всех сил начинала истерить. Она теперь все чаще и чаще вспоминала свою удобную жизнь с «брошенным». Но возврат в прошлое был невозможен. Во-первых на этот раз пришлось бы что-то вразумительное говорить, а это даже сама Лёся понимала, было невозможно. Во-вторых там тоже уже накопилось, наверное, без неё много всего такого, что будет раздражать. В таких неустойчивых размышлениях прошло ещё какое-то время. Отношения становились все холоднее и холоднее, пока совсем не заморозились. Лёся, предчувствуя беду, а чутьем она, как и любая женщина, обладала почти звериным, начала поиски нового жилья.
Но время, оно неумолимо стирает яркость первозданности. Лёся за эти несколько лет успела слегка поистрепаться и поблекнуть. И, спустившись с высоких каблуков, походка стала тяжелее и потеряла шарм игривости. В уголках рта заточились обидчивые морщинки, да и глаза она перестала раскрывать широко и азартно, а все больше смотрела с каким-то прищуром.
И так, стало ясно, пожить надо теперь одной! И Лёся, благодаря обширным связям по работе, нашла очень даже неплохую маленькую однушку, почти совсем рядом с центром города, которую ей сдала одна знакомая, переехав в другой город к дочери помогать с детьми.
Квартирка была скромная, но чистая, правда, с бешенным количеством ненужных безделушек в каждой щели. Это безумно раздражало Лёсю, сильно собирало на себе и между пыль. После того, как было разбито и поломано изрядное количество из них Лёсиными широкими и эмациональными жестами, остальные были упакованы в коробку и спрятаны на антресолях.
И так, жизнь потекла, надо заметить, что поток стал теперь не таким стремительным и бурным. Жизнь ее стала походить на течение реки не очень широкой, не слишком глубокой, порою с вязким илистым дном. Но все ещё была ее работа, требующая все тех же прежних навыков, которые и помогали задержаться в тонусе. Но своё одиночество ни одной женщине ещё не удавалось скрыть. Окружение Лёси это тоже понимало. Посовещавшись, приятельницы решили подарить ей на приближающуюся роковую женскую дату щенка. Псину решили подобрать поменьше, мол, и хлопот будет поменьше. И так как Лёся все-таки, несмотря ни на что, оставалась в разряде модниц, решили и подарить ей модную женскую породу, Йорка.
День настал, пёс женского рода был заготовлен и благополучно вручён под шумные речи, смех и шампанское ошеломлённой фДума думалось тяжело. Все от одиночества, и посоветоваться не с кем! От одиночества… А назову-ка я ее Одиночество! Точно, лучше и не придумать! Одиночество, ко мне! И точка. И собака тут же подошла и завиляли лохматым хвостом. Прочувствовала точно, как всегда.
Со временем Лёся имя начала сокращать для удобства и быстроты. Гулять Лёся не любила по утрам из-за того, что эти прогулки увеличивали ее и без того приличные всегдашние опоздания. А по вечерам, даже если не надо было куда-то бежать потом, а таких случаев становилось все больше и больше, хотелось уже поскорее , запихнув в рот что-нибудь такое, что убьёт разыгравшийся аппетит наповал, водрузиться на кровати с ногами, сигаретами, недопитым кофе и до ночи уткнуться в свой уже замызганный ноутбук.
И так чаще пёска прибегала на имя Ода. И в этом тоже что-то было…, но недалекая Лёся не могла догадаться, она только это чувствовала, как и ее лохматое Одиночество.
Глава 3. Свобода или утрата
Оставшись наедине с собой, ПаФу стало легче. «Столбняк» рассосался, тело стало послушным. Повинуясь требованию мозга, тело переместилось на диван и обмякло. Сейчас он был не в состоянии о чем-либо думать. Он сидел и считал полоски обоев. От этого стало клонить в сон, ПаФ мирно задремал. Потом мирный сон стал обретать тяжесть, его обволакивало чем-то давящим, вязким и липким. Во сне ПаФ был глух и слеп.
Проснулся он вдруг очень резко, порывистым движением вырвавшись из чьих-то пут. Он поискал глазами часы. Стрелка как всегда плыла по своему вечному пути.
–Боже! Уже скоро вставать на работу!
И вдруг перед глазами возникла строчка из Той рукописи: «это можно было бы назвать утратой, кабы не было свободой…». А всё-таки правильно он тогда дал имена тем безымянным героям, хоть Главный и замазал их вместе с его премией. Главному собственно было абсолютно все равно, тем более, что повесть-то была некудышная. Но из уважения к авторским правам так не полагалось делать. А все-таки повесть сделала своё дело. ПаФ как будто познакомился с ПаФом и рассмотрел его со всех сторон. Да и Лёся наконец стала ему понятнее. Но тогда от этого понимания ему было только тяжелее. Врожденные медлительность и нерешительность стояли за спиной в полной растерянности. Именно этот период подвиг порывистую и решительную Лёсю на поиск решения проблемы.
И так, хоть и благодаря Лёсе, но свобода была вновь обретена.
Свобода – это здорово, но что с ней делать-то? -,
почёсывая нечмоканную теперь лысину, думал, растекаясь по мысли, ПаФ. В поисках опоры взгляд его скользил повсе тем же полоскам обоев. На пути оказались, мирно отмеряющие новую жизнь, часы.
–Опа! Опаздаю! Теперь точно опаздаю.
И он заторопился. На работу он всегда добирался пешком. Дом и издательство находились довольно близко друг от друга, да и доехать было практически невозможно. Надо было пересечь бульвар и пройти по узкому переулку с односторонним движением. ПаФ
был истинным обитателем старого центра города, и это было здорово, хотябы потому, что не нарушало целостности картины его внутреннего мира.
Работы в этот день было немного, но ту, что была, он делал механически, не вникая в содержание.
Рабочий день закончился. ПаФ, как обычно, с последними уходящими сотрудниками вышел на улицу. Мягкий вечер ласково дунул в лицо и устремился вдоль по переулку туда, к бульвару, чтобы там, в кронах деревьев схорониться, постепенно превращаясь из сумерек в плотную ночь. ПаФ ещё немного постоял у подъезда редакции, удивляясь перемене в погоде, и пошёл вслед за вечером к бульвару. Иногда он намеренно удлинял свой путь домой, скашивая вбок, чтобы большую часть пути идти по бульвару. Так как по своей натуре он был домоседом, то именно в такие вот минуты ПаФ подпитывал себя наблюдениями и эмоциями. А на бульваре было сразу все: природа, птицы, кошки и собаки, люди всех возрастов и, так казалось ПаФу, город здесь обретал свой голос, внешний облик и настроение.
Одним словом, сегодня был именно такой вечер. И вечер щедро делился с ним своими эмоциями. ПаФ принимал эти щедроты с благодарностью. Вот только пользоваться этим богатством он не умел. Вернее сказать, его от этого отучили ещё в детстве. Так решил сам ПаФ, опираясь на одну психологическую статью, прочитанную им в каком-то журнале. Редакции обмениваются между собой своими изданиями. В связи с этим такого добра было навалом всегда в редакции. И ПаФ, как и прочие сотрудники, брал иногда полистать на досуге какой-нибудь журнальчик.
Вот и теперь, шагая по бульвару, он пытался разобраться, почему все эти эмоции так в нем и перегорали. Они никогда не выходили наружу! Он хорошо помнил из детства, что его всегда стыдили родители, если он начинал плакать, говоря, что он уже большой, он мужчина, а потому не должен «распускать нюни». А в общественных местах никогда не позволяли при них громко смеяться или высказывать свои суждения. Эти правила очень четко запрограммировались в его сознании. Короче, он получился удобным для всех, вот только для себя чего-то не хватало.
Погруженный во все эти размышления и наполненный пока ещё не перегоревшими впечатлениями, ПаФ вернулся домой. После ухода Лёси он как-то по-женски опустился. Привычный педантизм остался при нем, но многое он теперь делал формально. Редко готовил, обходясь чаще бутербродами, реже стал убирать квартиру, правда, беспорядка тоже поубавилось с Лёсиным уходом. В общем он обрёл некую свободу.
–Свободу?– и ПаФ почесал лысину. Может быть и обрёл, вот только для кого? Похоже, утрата тоже была и гораздо более ощутимая. ПаФ не мог найти себя. Потерял!
Тёплый и ласковый вечер ушёл в густую, вязкую и прохладную ночь. Есть не хотелось, читать тоже. Телевизор он включал вообще очень редко. Компьютер надоедал на работе. Надо спать. Завтра выходной, время будет подумать…
Утром ПаФ проснулся от бесцеремонного стука в окно. Дождь буквально ломился к нему в квартиру. ПаФ подошёл к окну, город плыл куда-то. ПаФ и небо посмотрели друг на друга брезгливо. Отойдя от окна, он вспомнил, что сегодняшний день посвящён решению главного вопроса: что делать?
Быстро позавтракав, ПаФ уселся на любимый диван думать. С вопросом «что делать?» он справился быстро. Определив суть потери, стало понятно, что надо ее восполнить. Если потеря себя была связана с утратой Лёси, то значит ли это, что надо найти замену, то есть другую женщину? «Исключено»– изрёк ПаФ. Сам он никогда никого не находил. Это Лёся его нашла. И что? Теперь ждать, когда ещё кто-нибудь найдёт? Так и помрешь ненайденым. А что если утрата себя связана с потерей объекта, требующего его внимания? Если это так, то объект можно и заменить чем-то более простым. Нет, это точно, к новой женщине он был не готов, даже если такое чудо и случись.