Трое на велосипедах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я не могу запретить осам строить гнезда в лесу, — парировал я.

— Не можешь — так не можешь, — ответил Джордж. — Я не спорю, я только констатирую непреложные факты. Другой, руководствуясь научными принципами, часами водит меня вверх-вниз по горам, а сам не может отличить север от юга и не всегда может сказать, менял он курс или нет. Лично у меня никаких таких шестых чувств нет, ученостью я тоже не блещу. Но вот там, за вторым полем, я вижу крестьянина. Я собираюсь компенсировать ему стоимость сена, которое он не скосит, отвлекшись на то, чтобы довести меня до пределов видимости Тодтмооса, что обойдется мне, как я думаю, в одну марку пятьдесят пфеннигов. Если вы, ребята, хотите пойти со мной — милости прошу. Не хотите — выбирайте любую систему и разрабатывайте ее сами.

В плане Джорджа не было ни оригинальности, ни дерзости, но в тот момент он нам приглянулся. К счастью, мы недалеко ушли от того места, откуда начали плутать; в результате с помощью джентльмена косы мы выбрались на нужную дорогу и пришли в Тодтмоос на четыре часа позже, чем рассчитывали, нагуляв аппетит, на утоление которого потребовалось сорок пять минут упорного труда.

Сначала мы планировали прогуляться от Тодтмооса до Рейна пешком, но, приняв во внимание чрезмерные утренние нагрузки, решили совершить, как говорят французы, променад в карете, для каковой цели и был нанят живописный экипаж, движимый лошадью, которую следовало бы назвать бочкоподобной, но лишь для того, чтобы подчеркнуть ее отличие от хозяина, кажущегося по сравнению с ней угловатым. В Германии любой экипаж предназначен для пары, но обычно впрягается лишь одна лошадь. На наш взгляд, это придает экипажу некую однобокость, но стиль этот выдерживается для шика. Идея в том, чтобы показать, что обычно у вас в упряжке пара лошадей, но в данный момент одна из них куда-то запропастилась. В немецком кучере нет этакого молодечества. Он в ударе, когда спит. Во всяком случае, тогда он безвреден, и, если лошадь умна и знает дорогу, что обычно и бывает, вы добираетесь до места без особых приключений. Если бы в Германии удалось научить лошадей взимать с седоков плату в конце поездки, то извозчик вообще был бы не нужен. Вот тогда пассажиры вздохнут спокойно, ибо немецкий извозчик, когда он не спит или не щелкает кнутом, занят почти исключительно тем, что создает трудности, а затем преодолевает их. Первое ему удается лучше. Как-то, помнится, мне довелось с двумя дамами спускаться в Шварцвальде с крутой горы. Дорога вилась серпантином. Один склон горы поднимался к вершине под утлом в семьдесят пять градусов, другой под углом семьдесят пять градусов обрывался вниз. Мы ехали тихо и спокойно — наш возница закрыл глаза, что мы и заметили к вящей радости, как вдруг что-то — дурной сон или несварение желудка — разбудило его. Он подхватил вожжи и ловким движением загнал пристяжную на бровку, откуда она сорвалась под обрыв и повисла, удерживаемая упряжью. Наш извозчик нимало не встревожился и даже не удивился; да и лошадям, как я заметил, ситуация не показалась новой. Мы вышли; он слез с козел. Из-под сиденья он вынул огромный складной нож, как видно, специально приберегаемый для подобных целей, и хладнокровно обрезал постромки. Лошадь, теперь ничем не удерживаемая, покатилась кубарем под обрыв и, пролетев ярдов пятьдесят, грохнулась о дорогу. Там она встала на ноги и стала нас поджидать. Мы снова забрались в экипаж и, влекомые одной лошадью, начали спуск и вскоре добрались до сорвавшейся в пропасть лошади. Здесь с помощью обрывков веревки наш извозчик перезапряг ее, и мы продолжили нашу прогулку. Больше всего меня потрясло то, что ни извозчику, ни лошадям к такому способу спуска с горы было явно не привыкать.

Очевидно, им казалось, что так спускаться короче и удобней. Я бы не удивился, предложи нам извозчик пристегнуться и всей компанией, вместе с экипажем и лошадьми, кубарем скатиться вниз.

Другой особенностью немецкого извозчика является то, что он никогда даже не пытается натянуть или отпустить вожжи. Он регулирует скорость движения не аллюром лошадей, а манипуляцией с тормозами. Если требуется скорость восемь миль в час, он прижмет ручку, так что колодки лишь слегка царапают колеса, производя характерный звук, какой бывает при точке пилы; если требуется четыре мили в час, он закрутит тормоз потуже, и вы едете под аккомпанемент стонов и визга, похожих на те, что издает свинья, когда ее режут. Когда ему надо остановиться, он жмет на всю катушку. Если у него хороший тормоз, то он может — если, конечно, его лошадь не элитный тяжеловоз — рассчитать остановку с точностью до дюйма. По-видимому, ни немецкий извозчик, ни немецкая лошадь не знакомы с другими способами остановки. Немецкая лошадь продолжает изо всех сил тащить экипаж, пока она не убеждается, что ей не удается сдвинуть его ни на дюйм; тогда она замирает. Во всех других странах лошади останавливаются, стоит им только предложить. Я даже знавал лошадей, которых можно было уговорить поубавить ход. Но немецкая лошадь создана, должно быть, для перемещения с одной и той же скоростью, и ничего с этим поделать нельзя. Вот вам голый, неприукрашенный факт: я сам видел, как немецкий извозчик, бросив поводья, изо всех сил двумя руками закручивал тормоз, в панике пытаясь предотвратить грозящее столкновение.

В Вальдсхуте, маленьком немецком городке в верховьях Рейна, основанном в шестнадцатом веке, нам попался типаж, весьма характерный для Европы: английский турист, горько сетовавший на то, что, к его удивлению, эти иностранцы не понимают всех тонкостей английского языка. Когда мы пришли на вокзал, он на очень хорошем английском, правда с легким сомерсетширским акцентом, втолковывал носильщику — в десятый раз, как он сообщил нам, — что, хотя у него билет до Донауесхингена и ему надо в Донауесхинген, чтобы посмотреть исток Дуная, который на самом деле находится не там, хотя ему и говорили, что там, он хочет, чтобы его велосипед переслали в Энген, а чемодан — в Констанцу, до востребования. Неудача сильно раздосадовала его, он горячился и злился. Носильщик, человек еще молодой, казался несчастным стариком. Я предложил свои услуги. Теперь-то я об этом сожалею, хотя и не так горько, как должен был впоследствии сожалеть тот не знавший ни слова по-немецки тип, опрометчиво согласившийся мои услуги принять. Все три маршрута, объяснил нам носильщик, были транзитными, со множеством пересадок. Спокойно вникнуть в тонкости дела времени не было — наш поезд отходил через несколько минут. Сам англичанин был многословен, что всегда неверно, если хочешь, чтобы тебя поняли; носильщик же хотел лишь одного — чтобы от него поскорее отвязались и дали вздохнуть спокойно. Озарение нашло на меня лишь через десять минут, когда, сидя в поезде, я размышлял о случившемся; хотя я и согласился с носильщиком, что велосипед лучше всего отправить через Иммендинген и нужно оформить его багажом до Иммендингена, я не позаботился о том, чтобы из Иммендингена его переправили дальше. Будь я меланхоликом, меня бы ни на минуту не покидала мысль, что он и по сю пору находится в Иммендингене. Но плох тот философ, который видит лишь темную сторону вещей. Возможно, носильщик сам исправил мой промах, а может, случилось просто чудо, и велосипед сам собой вернулся к владельцу еще до окончания его путешествия. Чемодан поехал в Радольфцвелль; но я тешу себя мыслью, что на этикетке была указана Констанца; и несомненно, что рано или поздно железнодорожные власти Радольфцвелля, обнаружив невостребованный багаж, переправят его в Констанцу.

Но это все помимо той морали, которую я хочу вывести из этой истории. На самом деле суть заключается в том, что британец вознегодовал, обнаружив, что немецкий носильщик не понимает английского. Когда мы с ним заговорили, возмущение его не знало границ.

— Большое вам спасибо, — сказал он, — все очень просто. До Донауесхингена я хочу добраться поездом; из Донауесхингена я хочу дойти пешком до Гайзенгена; а в Гайзенгене я собираюсь сесть на поезд до Энгена, а из Энгена на велосипеде — в Констанцу. Я уже десять минут пытаюсь втолковать этому болвану, да разве ему что вдолбишь!

— Действительно, позор, — согласился я. — Есть еще отдельные немцы из низших слоев общества, которые так и не выучили никакого языка, кроме родного.

— Я уж и в расписание его тыкал, — продолжал человек, — и целую пантомиму разыграл. Все как об стенку горох.

— Трудно вам поверить, — снова поддакнул я. — Что может быть проще?

Гаррис на него рассердился; он хотел выбранить его за то, что тот, не зная ни слова на языке чужой страны, легкомысленно забирается в самые удаленные уголки и задает железнодорожникам головоломные задачи. Но я умерил его пыл и указал на ту большую и важную работу, которую делает этот человек, сам того не подозревая.

Шекспир и Мильтон в меру своих слабых сил пытались познакомить с английским языком других, менее везучих обитателей Европы. Ньютон и Дарвин смогли сделать так, что их язык стал необходим образованным и думающим иностранцам. Диккенс и Уида[20] (ибо вы, воображающие, что читающий мир находится в плену предрассудков Hью-Граб-стрит, будете удивлены и огорчены, когда узнаете, какое место отводят за границей этой даме, над которой у нас потешаются) смогли немало поспособствовать его дальнейшей популяризации. Но человек, который насаждает английский от мыса Св. Винсента до Уральских гор, — это англичанин, который не может или не хочет выучить ни одного иностранного слова и путешествует с толстым кошельком в кармане по самым отдаленным уголкам континента. Его невежество может шокировать, глупость — раздражать, самонадеянность — бесить. Но факт остается фактом — он англизирует Европу. Это для него швейцарский крестьянин зимними вечерами, пробираясь сквозь глубокий снег, спешит на курсы английского, которые открылись в каждой деревне. Это для него склонились над английской грамматикой и разговорником извозчик и сторож, горничная и прачка. Это для него иностранные лавочники и купцы тысячами отправляют своих сынов и дочерей учиться в заштатный английский городишко. Это для него владельцы отелей и ресторанов пишут в конце своих объявлений: «Принимаются лишь лица, в совершенстве владеющие английским».

Если англоязычные народы вдруг возьмут себе за правило говорить не только по-английски, триумфальное шествие английского по планете прекратится. Англичанин стоит в толпе иноземцев и звенит своим золотом:

— А вот, — кричит он, — денежки для того, кто говорит по-английски!

Вот кто он, великий просветитель. В теории мы можем презирать его. На практике же нам следует снять перед ним шляпу. Он миссионер английского языка.

Глава XII

Возвышенную душу англосакса очень раздражает приземленность немца, который считает, что конечной целью любой прогулки является посещение трактира. На горной вершине, в волшебной долине, в тесном ущелье, под струями водопада, на берегу бурлящего потока всегда открыт какой-нибудь «Wirtschaft».[21]

Как можно любоваться красотами природы, когда тебя окружают уставленные пивом столики? Как можно проникнуться духом древности, когда тебя донимают ароматы жареной телятины и шпината?

Как-то раз, продираясь сквозь чащобу, мы карабкались на гору, где намеревались предаться возвышенным мыслям.

— А на вершине, — печально вздохнул Гаррис, когда мы остановились, чтобы отдышаться и затянуть пояса еще на одну дырочку, — нас будет ждать аляповатое строение, именуемое трактиром, где пожирают бифштексы, лопают сливовые торты и лакают белое вино.

— Ты так думаешь? — спросил Джордж.

— Иначе и быть не может, — ответил Гаррис. — Так уж у них заведено. Не осталось ни одной тропинки, ни одной горной вершины, где можно было бы уединиться и предаться созерцанию, где чистый душой и не испорченный грубым материализмом путник мог бы полюбоваться природой.

— Я так прикинул, — встрял я, — что если не будем валять дурака, то поспеем туда еще до часу.

— Как раз к обеду, — вожделенно простонал Гаррис. — Готов поспорить, будут подавать голубую форель, здесь она водится. В Германии, как я понял, от еды и выпивки никуда не денешься. С ума сойти!

Мы пошагали дальше, и окружающие нас красоты слегка поостудили праведный гнев. В своих расчетах я не ошибся.

Без четверти час Гаррис, который шел впереди, воскликнул:

— Все, пришли! Я вижу вершину.

— Трактир есть? — поинтересовался Джордж.

[20] Уида — литературный псевдоним Марии Луизы де ла Раме (1839–1908), английской романистки, автора авантюрно-сентиментальных романов.

[21] Трактир, заведение (нем.).