Заседали. Произносили речи. Допрашивали свидетелей. Вели протокол. Наговорили ни много ни мало 1265 страниц.
Председательствовал в комиссии по расследованию весьма солидный сенатор Овермэн, что в переводе означает «сверхчеловек».
В качестве свидетелей обвинения выступали пастор Саймонс, около десяти лет занимавший пост настоятеля методистской епископальной церкви Петрограда, американский лесопромышленник Симмонс, бывший посол США в России Фрэнсис и некий Р. Б. Деннис, ездивший в Россию как представитель Ассоциации христианской молодежи.
Хорошие, толковые свидетели! Весьма ценные показания дали. Раскрыли, можно сказать, глаза Америке на Октябрьскую революцию.
Член комиссии сенатор Кинг спрашивает свидетеля Саймонса:
— Что вы можете сказать о разгуле террора, об убийствах людей, об изгнании людей из их домов, о массовой гибели от голода мужчин, женщин и детей, не принадлежащих к так называемым большевикам?
— О, я мог бы говорить об этом часами! — ответствует свидетель, воздев очи горе. — Я мог бы доказать, что там действует дьявольский террор.
— Докажите! — просит сенатор.
— У меня было два английских сеттера, — преисполненным печали голосом продолжает пастор Саймонс. — До революции мне приходилось платить три рубля собачьего налога в год, а при большевиках — по пятьдесят рублей за каждую собаку!
— Это ужасно! — восклицает сенатор, дрожа от благородного негодования. — Кто бы мог подумать! Это грабеж, разбой!
— Он самый. Не только людям — собакам жизни нет.
— А что вы по этому вопросу скажете, свидетель Фрэнсис?
— Я хотел бы добавить, что большевики убивают всякого, кто носит белый воротничок и имеет высшее образование.
— Какой скандал! Это же неслыханно — убивать за белые воротнички! Неужели только ради этого надо делать революцию? А какого мнения вы о большевиках, свидетель Симмонс?
— Страшные люди, доложу я вам, — твердым голосом убежденного лесопромышленника говорит Симмонс. — Самое худшее, что позволяют себе большевики, — это лишать людей родного крова. Если, допустим, квартировладелец имеет десять комнат, они оставляют ему только четыре, а в оставшиеся шесть вселяют рабочих из подвалов. Как видите, и рабочих они лишают их родного, привычного крова…
— Неслыханно! Настоящее варварство! — возмущается председатель комиссии сенатор Овермэн. — А теперь, господа свидетели, у меня к вам еще вопрос. Правда ли, что большевики национализируют женщин?
— Правда, святая правда! — клянется пастор Саймонс.
— Ну, коли святая, дело ясное. А все же есть у вас доказательства?
— Конечно, есть, — подтверждает Симмонс. — Могу даже зачитать большевистский декрет о национализации женщин, изданный в городе Владимире.
— Действительно, в ряде губерний женщины национализированы… — добавляет свидетель Фрэнсис.
— Кошмар! Сплошной кошмар! — восклицает сенатор Нельсон. — Вы знаете об этом, господин Фрэнсис, по собственным сведениям и по собственному наблюдению?
— Знаю! По собственным! — подтверждает Фрэнсис. — Сам в «Известиях» читал декрет, в силу которого брак и развод настолько облегчаются, что достаточно простого уведомления со стороны супругов об их желании вступить в брак или расторгнуть его…
— Ай-яй-яй! Значит, захотели — поженились, расхотели — развелись… Это же разврат!
— Святая правда! — свидетельствует пастор Саймонс. — Клянусь на Библии.
— На Библии? Тогда злодейский характер большевизма установлен.
— А как там заводы, фабрики? — спрашивает председатель Овермэн.
— Сам в одном городе видел: не работают, — отвечает свидетель Деннис.
— Фабрики стоят. Значит, забастовки? Значит, рабочие отвернулись от большевиков?
— Совершенно точно, отвернулись.
— О’кей! Почему же тогда рабочие не восстанут и не свергнут большевистское правительство?