Люди в летней ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В усадьбе священника непонятно почему в такую рань пробудился старый пробст, столь старый, что уже впал в детство и плоховато соображал, особенно по утрам, едва проснувшись. В одной рубашке он подошел в своей комнате к окну, посмотрел мгновение на прекрасное тихое утро и подумал о природе, возносящей Господу славу. Затем, сентиментально вздыхая, он засеменил обратно в постель. Угловая комната пробста была в той части главного здания усадьбы священника, где старательно выложенный каменный фундамент был выше всего. Зато та сауна в Киерикке, как уже упомянуто, и вовсе не имела каменного фундамента; если и были когда краеугольные камни, то они ушли в мягкую землю. Бревна нижних венцов были уже трухлявы, окошко слегка покосилось… но и через него солнце все равно светило внутрь на кровать умирающей.

За свою недолгую жизнь Силья видела солнца столько же, сколько и другие люди на ее родине. Но те существа, что заканчивали свою уничтожительную работу в ее юном теле, не терпят прямого солнечного света. Ах, если бы солнечный свет смог в свое время вместе с вдыхаемым воздухом проникнуть во все твои ткани и внутренности, дитя человеческое, и сделать то, что он делает с поверхностью кожи! Но в могилу солнце не светит, а те крохотные-прекрохотные, похожие на палочки существа, они — представители могилы. Да ведь и могила — для них это тоже жизнь.

Уже ведь и Хильма мать Сильи — умерла, бедняга, от того, что ее одолели эти микробы. Многочисленные жизненные невзгоды слишком ослабили ее, и она не смогла оказать им сопротивления. Силья же почти не знала бед в жизни, бывали лишь краткие моменты душевной боли, но и они обычно легко обретали поэтический ореол. И лишь плоть ее чахла и истощалась, словно почтительно уступала все больше места для души. И до последнего мига, пока Силья еще находилась в сознании, эту душу заполняла прекрасная любовь. И величайшее чудо, милосердное устройство природы, выразилось в том, что она до самого конца ни разу не поймала себя на мысли, что вот я сейчас умру, так никогда и не достигнув того, о чем мечтала. Наоборот, ее угасающая душа чувствовала в самом конце, что полностью сливается с душой своего милого друга. То была прекрасная мужская душа, и лишь настолько затуманилось сознание Сильи в последний момент, что она не поняла, была ли то действительно душа ее друга, с которой соединилась ее душа, или же отец — возникший в воображении в самом цветущем своем возрасте — взял ее на руки, держал и смотрел при этом куда-то с гордой радостью победителя во взгляде. Так или иначе, все равно ей стало хорошо…

Так закончилась повесть о последнем побеге старого родового древа и история этого рода, которая случайно оборвалась в это время, — но ведь они обрываются во все времена. Однако же эти древа не такие, как деревья в лесу. Не бывает окончательной смерти рода; если бы существовала возможность видеть без помех сквозь времена, то можно было еще увидеть ответвления всех родов, существующие до сих пор. И род Салмелусов наверняка борется, побеждая и терпя поражения, в самом наилучшем, зрелом состоянии и в нынешнем году, когда доведены до конца наше изображение и рассказ. Заглядывая в очень далекое прошлое, можно сказать, что все мы из одного и того же рода и, стало быть, можем отдать почести борьбе наших сородичей во все времена. Так и ты, читающий эту повесть, возможно, через очень много лет после нас можешь воздать должное нашей борьбе.

Эта естественная энергия жизненной борьбы — лишь знак, смысл и значение которого нам позволено да и необходимо исследовать всегда.

Зарисовки разных лет

Уездный суд

На этой неделе я несколько раз присутствовал на сессии уездного суда; здание суда находится недалеко от моего дома, судьи все знакомые, вот и наведываюсь туда. К тому же меня довольно часто просят помочь при составлении завещаний, и потому мне с моей хозяйкой опять же время от времени приходится присягать в суде, что в тот момент, когда супруги ставят свои закорючки под завещательным распоряжением, они находятся в здравом уме и делают это по доброй воле. Довольно рискованное дело — заверять присягой вещи столь относительные.

А вообще-то я и сам заседал в суде. Я даже, помнится, длинно и запутанно присягал в том, что, «исполняя обязанности», не стану делать того-то и того-то, а буду «судить по совести и по законам Швеции», не проболтаюсь ни о чем, что узнаю на закрытом заседании, и еще много чего другого. Это случилось со мной на одной чрезвычайной сессии, куда я заглянул по пути из лесу, а в лес ходил за дровами. Сначала судебных заседателей было меньше положенного, а когда наконец удалось собрать необходимое число представителей совести народной и вот-вот уже должны были объявить о слушании дела, вдруг встает один старший заседатель и заявляет, что один из участников процесса — его собственный двоюродный брат. Опять незадача. И вот тут-то взгляды судебных заседателей обращаются ко мне. У меня спросили, исполнился ли мне двадцать один год и являюсь ли я добропорядочным жителем данной местности. Я поклонился в ответ, после чего молодой практикант торжественно объявил: «Прошу произнести присягу». И потом: «Прошу занять свое место среди заседателей». Однажды я был и секретарем суда. Вот только председателем пока не был ни разу.

Если при рассмотрении одного дела из-под него «выглядывает» какое-нибудь другое, которое надо во что бы то ни стало сохранить в тайне, то за таким процессом следишь, как за хорошим спектаклем. Вот перед судом предстают двое зажиточных крестьян, один из которых обвиняет другого в краже. Зачитывается протокол «проведенного по данному делу» полицейского дознания, из которого следует, что на поле ответчика обнаружены четыре принадлежащие истцу жердины. Такого добра в хозяйстве у каждого из них сотни, и кроме того, совершенно невозможно доказать, что это именно ответчик взял их с поля истца. Приговор оправдательный, расходы списываются. Но после суда возникает дискуссия: все уверены, что этим дело не кончится. Скорее всего так оно и будет, но в одном можно быть совершенно уверенным, а именно в том, что в суде не всплывет подлинная суть конфликта, в чем бы она там ни заключалась.

Следующая истица хочет получить содержание для своего ребенка. Какая-то старуха свидетельствует, что ответчик приходил однажды в дом истицы и «вел себя там как жених». Вот и все. Всего же свидетелей более десятка, часть из них дает показания в жанре «ни то ни се», но большинство довольно определенно указывает на другого молодого человека, который в настоящее время гуляет неизвестно где, но совершенно точно, что далеко от наших мест. Если бы истица обвиняла его, то он, без сомнения, схлопотал бы приговор. В конце концов представитель ответчика раскрывает существо вопроса, разъясняя, что истица собирается замуж за вон того третьего и вместе с ним задумала ловко все устроить и отсудить алименты у ни в чем не повинного человека. Даже стороннему наблюдателю делается неприятно и он теряет всякое сочувствие к несчастной матери. Так бывает всякий раз, когда среди свидетелей неожиданно объявляются другие «женихи».

Далее на очереди большие крестины на хуторе Петус, во время которых Аларикки Айтамурто обозвал жену Урпаануса Уролы «троллем в юбке». Во время судебного разбирательства я не мог не отметить удивительно прогрессивного образа мыслей финского народа, потому что все свидетели как один уверяли, что знать не знают, что такое тролль. Этого не знал даже самый старый дед, который заявил, что никакого такого тролля он в своей жизни ни разу не встречал. Заседатели добродушно посмеивались: всего каких-то пару лет назад в этом приходе было принято в пост забираться ночью в чей-нибудь хлев и остригать головы баранам. В конце концов это дело удается разобрать, и Аларикки присуждается к уплате штрафа и судебных издержек, после чего начинается второе действие этой драмы в двух частях. Потому что следующее дело, которое объявляет своим высоким голосом констебль, это дело «Айтамурто против Уролы» и в нем участвуют все те же лица, только теперь прежний истец выступает в роли ответчика, а ответчик в роли истца. Уездный суд признает доказанным, что во время тех же крестин нынешний ответчик неоднократно обзывал другого ответчика-истца слюнтяем и еще кем-то, каковое слово его представитель диктует для протокола шепотом, скорее всего потому, что на суде присутствует одна молоденькая цветущего вида практиканточка. И уездный суд выносит точно такой же приговор, что и по предыдущему делу, поменяв местами истца и ответчика. Так заканчивается дело о крестинах.

После всех этих ерундовых дел объявляется следующее, в котором мой пожилой коллега выступает с подобающей его положению элегантностью. Тот же самый хозяин, который жаловался на соседа из-за жердей, продал поэту одну меру ржаной муки, а поэт позабыл за муку заплатить (к сожалению, такая забывчивость — не редкость среди поэтов). Поэт предстал перед судом без шляпы, хитро и зло сверкая глазами, назвал свое имя, осмелился произнести вслух свою профессию и умудрился в длинной гладкой и отчасти рифмованной речи высказать свои взгляды понемногу обо всем. Кто-то упомянул, что поэт сам признался полицейскому, что действительно заказывал муку. На это поэт сказал, что если ему будет позволено ответить, то дело было так, что если часть возьмут себе священник и судья, позвольте-ка начищу вам пуговицы я, и…

— Потрудитесь заткнуть этот фонтан стихов, а то дело добром не кончится, — прикрикнул судья. — Стихи послушаем во время перерыва за чашкой кофе.

Поэта обязали уплатить за рожь и возместить судебные издержки; услышав приговор, он сказал: «Я совершенно согласен с вами, я просто хотел обсудить этот вопрос здесь, в большой хорошей компании». После чего он заплатил за все наличными, и суд отправился пить кофе, не забыв пригласить и нас, двух поэтов, за что судьи были вознаграждены несколькими метрам и лирических стихов моего старшего коллеги.

Батраки и батрачки

Одна из старых и уже отмирающих сторон деревенской жизни дохнула на меня нынче своим теплом и напомнила о своем былом значении. Вообще-то следовало бы вспомнить о ней только через месяц, когда после Дня всех святых[18] настанет неделя отпуска батраков, но поскольку мы все равно не увидим старых обычаев во всем их блеске, то почему бы сейчас не описать то, что составляет внешнюю сторону этого обычая. Правильнее сказать — составляло, потому что сейчас все это вспоминается как давно прошедшая история. Только в том-то и дело, что человеческая жизнь подобна живому организму и никакую ее часть невозможно отсечь одним махом. И потому отмирающий, ставший ненужным обычай еще долго напоминает о себе.

Вот почему когда я недавно оказался в обществе старух с их неизменным кофейником, они были очень взволнованы этим некогда важным социальным событием местного значения. Приближалась та нора, когда в старину принято было нанимать батраков. Куда перейдет Фанни? Останется ли Ийта дома или пойдет к Кескинену? Ийвари вернул Аланену задаток. Того-то и того-то приглашают туда-то и туда-то. Даже старые посредницы по найму батраков, которые еле-еле таскают ноги, оживают на это время, чтобы если не самим участвовать, то, по крайней мере, внимательно следить за любимым полусекретным занятием, которое принесло им в свое время немало вкусных пирогов и свиных ножек. И хотя в наши дни батраки и работницы приходят и уходят, когда им вздумается, получая жалованье ежемесячно, и в наступившую индустриальную эпоху даже не пытаются сохранить значение своего сословия, все же некий отзвук былого носится в воздухе в эти осенние дни между сентябрем и ноябрем. Хозяева и хозяйки нервничают, а батраки становятся более самоуверенными, потому что хотя они и перешли на месячную оплату, большинство все же придерживается старого обычая отрабатывать год до конца.

Убыстрение темпа жизни подтверждается в том числе и тем, что человек моих лет уже вполне может делиться воспоминаниями о прежнем деревенском житье. Лет тридцать назад все было совсем не так, как нынче. Конечно, тогда, так же как и сейчас, у жизни было множество разных сторон и проявлений, но все они выстраивались в четкие прямые линии. В нашем приходе были люди трех сортов: господа, крестьяне и простой люд, именуемый обычно голодранцами. Господа представляли духовную — пробст — и светскую — ленсман — власть, ну и плюс к ним имелись господа помельче. Крестьяне и голодранцы составляли вместе так называемый народ, или тот материал, которым господа более или менее честно манипулировали. На вершине иерархической лестницы голодранцев стояли батраки и батрачки, которых неизменно поставляла устоявшаяся прослойка торпарей. Слова «бродяга», «забулдыга», «гуляка», «босяк» и т. п. были совершенно неизвестны.

Наше старое сословие батраков, права и особенно обязанности которого были подробно определены уставом о найме от 1865 года, успело в лучшие свои времена сформировать устойчивые традиции. По закону батраки находились почти на положении невольников (хозяин имел право применять телесные наказания к работницам до 14, а к батракам до 18 лет), и потому возникла необходимость в таком механизме, который защищал бы природное самолюбие батраков от слишком сильных ударов. Крепкий батрак, который «умел работать и умел закусить удила», мог быть истинным господином в доме, когда подвыпивший хозяин возвращался поздно ночью и принимался шуметь и изводить добрую покладистую хозяйку. Если же место было из рук вон плохое, а еда и обращение и того хуже, то все равно следовали правилу: «Хочешь не хочешь, а год терпи». Редко кто уходил посреди года, зато очень многие служили на одном месте по многу лет. Прекрасное описание классических отношений между хозяевами и батракам и содержится в рассказе Кюести Вилкуна «Пробст и батрак»[19]. Подобные события имели место не раз, а в роли пробста выступали многие честные хозяева.

Но уж если батрак решил переменить хозяина, то уход обставлялся со всей торжественностью. Новое место полагалось держать в тайне по возможности долго. У зарабатывающих посредничеством старух были свои основания сохранять дело в секрете: не в их интересах было портить отношения с теми хозяевами, чьего работника они переманили в другой дом. Для полной уверенности новый хозяин требовал письменное свидетельство о переходе со старого места; получение этого свидетельства придавало делу оттенок официальности. Если же завесу секретности удавалось сохранить вплоть до того вечера, когда новый хозяин въезжал во двор на своей лучшей коляске, предназначенной только для поездок в церковь, в которую быстро грузили сундучок или шкафчик уезжающего, то это был миг наивысшего торжества батрака. В зависимости от характера он отвечал любопытствующим ребятишкам либо высокомерно, либо со слезой на глазах, — даже за один год жизни в семье, участия в ее работе, печалях и радостях, праздниках и буднях успевают возникнуть такие связи, разрыв которых не проходит безболезненно. Скотница знает всех коров, их имена и привычки, а батрак — всех лошадей, и когда на попом месте заходит речь о скотине, они с удовольствием вспоминают своих знакомцев по предыдущему месту работы и неосознанно преувеличивают их достоинства.

В свое время эта осенняя неделя была важным событием в сельской местности, особенно для бедной части населения. Я хорошо помню, как проходила эта неделя в избе моего детства и как мы, ребятня, тоже разделяли общее настроение тех дней. В этом нам помогали разряженные в выходные одежды батраки, у которых было много денег и сдобных булочек. Когда такой гость, случалось, забредал в наш дом, то мама вынуждена была готовить ему кофе, а он широким жестом приглашал к маминому угощению мальчишку в холщовых штанах, которому в образе этого решительного батрака виделось свое собственное будущее в некоем детски-романтическом ореоле.

С тех давних пор отношения между хозяевами и работниками изменились не только в деревне, но и особенно — судя по публикуемым в журналах повестям — в городе. На селе культура найма захирела. Хозяева стали нанимать голодных бродяг, которые работали за харчи и кров, пока не отъедались, а после уходили неизвестно куда. Хорошие, старательные батраки перевелись в этом мире. В деревне сложилось сословие босяков, которые потом, в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году, заходили в дома отнюдь не в поисках работы.

Рождество

Снова — снова то и дело по самым различным поводам звучит это простое и звучное слово, которое пробуждает в детях восторг, в зрелых людях — глубоко затаенную торжественность, а в стариках — кроткую покорность судьбе.

Рождество, приближается Рождество, это таинство, в котором — так же как и в других праздниках — гораздо больше значат ожидание и воспоминания, чем собственно празднование. Лучшее время всякого праздника — его канун; и в первую очередь это относится к Рождеству. Когда в сочельник начинают сгущаться сумерки, на самой границе между суетой будней и наивысшей точкой веселья, именно тогда смысл Рождества более всего понятен человеческой душе. Еще чуть-чуть — и вот уже начался собственно рождественский праздник, и мы уже сидим в натопленных комнатах после вкусного ужина и пытаемся разными играми да забавами скрасить окончание ускользающего из рук праздника. С тем же чувством мы отправляемся рано поутру в церковь, соблюдая веселые и подчас небезопасные традиции.

[18] День всех святых отмечается в субботу между 31 октября и 6 ноября как день поминовения всех святых и мучеников.

[19] Вилкуна Кустаа (Кюести) Феликс (1879–1922) — писатель, борец за независимое и, Финляндии, автор новелл и исторических повестей.