— Это-то ясно. Купцы сунули взятку, номера переписали…
— Ясно, но не очень. Прими в самом деле взятку Сентарецкий, он был бы купцам куда полезнее в комиссариате, чем в тюрьме. Разве не так? А сам Сентарецкий? Получил деньги и преспокойно держит в столе… Стол был заперт?
— Нет…
— Вот видишь. Насколько я знаю, все важные бумаги Тимофей Михайлович хранит в сейфе — есть у него там железный купеческий ящик. Его вы открывали?
— Нет, не открывали. И правда, не такой уж он дурак, чтобы разбрасывать деньги где попало. — Лицо Жердева стало растерянным, он покусывал губы. — Что же это такое, Василий Матвеевич?
— Провокация, вот что. Скорей всего деньги подкинули. Надо нам присмотреться к работникам комиссариата. Займись этим, Василий. И постарайся разыскать Сентарецкого.
Сентарецкий пришел в Совет только поздно вечером. Он целый день пробыл в пригородных селах, весь пропах пылью и сухими степными травами. Серов смотрел на него, крупного, добродушного, неторопливого, и радовался, что не усомнился в нем ни на минуту.
— Что нового?
— Ничего особенного, Василий Матвеевич. Хлеб богатые мужики приберегают. — Сентарецкий погладил ладонью голый череп.
— Придется реквизировать. Это посложнее, чем взять налог с купцов.
— Воплей будет на все Забайкалье. Меньшевики надорвутся…
— Пусть вопят. Собака лает, а караван идет. Опасны не эти вопли… Послушай, ты много денег накопил? — улыбаясь, спросил Серов.
— Каких денег?
Серов рассказал ему о случае в комиссариате продовольствия. Сентарецкий брезгливо поморщился.
— Всех на свою мерку меряют.
Каждый день утром Артемка шел в типографию. Там он работал вместе с городским пареньком Кузей. Как бы рано Артемка ни пришел, Кузя уже сидел в наборном цехе, греясь у печки.
— Ты здесь ночуешь, что ли? — спрашивал Артемка.
— Не-е, просто я не такой засоня, как ты. Я раньше своей матушки встаю, — быстрой скороговоркой отвечал Кузя, крепче запахиваясь в большой ватник с плюшевым воротником. Вся его щупленькая фигурка тонула в этом ватнике. Из-под старенькой шапки, надвинутой на редкие белесые брови, поблескивали зеленоватые глаза.
От печки Кузя уходил неохотно. Ежился, вздыхал.
— Хозяин еще спит, наверное, в тепленькой постели, сны хорошие видит, а мы — работай. Ну его к чертям, посидим еще, Артем.
— В прошлый раз досиделись, чуть пе выпер…
— Ха! Если выпрет, думаешь, места не найдем? Найдем. Муторно работать так. У нас уж спина заболит, а он только встает и чаек начинает пить. Я видел, как он пьет чай. Густой, с сахаром, над стаканом пар поднимается. Блины у него на столе мягкие и сметана белая-белая.
— Ты, наверно, не ел сегодня, — смеялся Артемка.
— Это ты, может, не ел. А у меня же матушка. Блинов напечет не хуже купеческих. Матушка у меня добрая. Сроду не ругается. Вечером приду с работы — ужин готов, постеля налажена. Я, может, не хуже этого купца живу…
О своей матушке Кузя мог говорить много. Но Артемка стал замечать, что описывает он ее не всегда одинаково.
— Знаешь, она, матушка-то моя, совсем молодая. Лицо у нее белое, а брови широченные, черные, волосы тоже черные и навроде кудрявые.
— Ты же говорил, что у нее русые косы.
— Ничего я тебе не говорил. Сроду у нее русых волос не было.
— Ты хвастун, однако, Кузя! Матушка, матушка, а ходишь грязный, рубаха у тебя ажно блестит, будто кожанка.
— Чудной ты. Кто на работу наряжается-то? Ты в праздник посмотри… Совсем другой вид у меня. Сапоги — во! Рубаха шелковая и поясок круглый с кисточками. Рубаха зеленая, а поясок розовый.