— Не плачь! Ну что ты все ревешь! — устало сказал Семка и неловко погладил ее по плечу.
Тимофей провел Павла Сидоровича в куть и шепотом стал рассказывать:
— Семку ты не знаешь, он все время жил в работниках в Харацае. Там одни карымы — ну те, у кого бурятская кровь примешана. Эта черненькая деваха, Аришка, — дочка Семкиного хозяина. Семка сватался за нее, но хозяин отказал. Семка увез ее тайком. Привез домой, а вся родня на дыбы. Невиданное, видишь ты, дело, греховное очень — жениться на несемейской. Сроду такого не было, старики за этим строго смотрели. Ну, значит, родня шумит: стыд, позор и все такое. А мы с Кандрахой взяли в работу Саватея, батьку Семкиного. Со всех сторон его обхаживали — уломали. Согласился навроде принять их, только не в свой дом, а сразу отделить… А тут уставщик, старики влезли. Прямо Саватею сказали: останется молодуха в деревне, землю у Саватея отберут, из обчества выключат. Тогда Семкин батька обратно повернулся, выгнал сына. Теперь парню тут оставаться нельзя, обратно к хозяину тоже нельзя. Совсем некуда податься.
— А куда он ехать собирается?
— Хочет отвести Аришку домой. А сам будет искать в другой деревне места и угол. Пока найдет, то да се, Аришку дома замордуют, батька ее шибко сердитый и упрямый… Вот ведь что делается, Павел Сидорович. Калечат жизнь людям, проклятые! — Тимофей сжал кулаки, заросшие светлой щетиной скулы напряглись, припомнил, наверное, и свое горе. — Семка, иди сюда, говорить будем.
Семка подошел с неохотой, прислонился спиной к печке, с хмурой сосредоточенностью принялся обкусывать ногти.
— Говорю ему, Павел Сидорович, чтобы ехал в город. Не хочет.
— Не выживу в городе, душно там.
— Ха! Цыпа какая, не выживет! Об лоб поросенка убить можно, а бормочешь такое.
— При чем тут лоб?.. — Семка говорил уныло. Он, кажется, уже смирился со своей участью.
Павел Сидорович молчал. Перед глазами маячило лицо Савостьяна с насмешливой улыбкой в бороде.
— Скажи ему, Павел Сидорович, чтобы в город ехал.
— Я другое думаю, Тимофей. Семену надо остаться здесь. Я попробую уговорить Саватея.
— Ничего не выйдет. Боится он. Вот если бы с уставщиком… — Семен вдруг встрепенулся: — Поговори с уставщиком, а! Поговори!
— С ним говорить бесполезно…
— А вдруг образумится? А?
— Может, и поговорить, Павел Сидорович? Испыток не убыток, — поддержал Семена Тимофей.
Подумав, Павел Сидорович согласился, но вовсе не потому, что надеялся разубедить Луку Осиповича, ему хотелось что-то сделать для парня, для заплаканной, беззащитной девушки, сделать немедленно, сегодня, сейчас.
На улице по-прежнему шел снег; густой, плотный, белый сумрак делал мир тесным. Лука Осипович встретился ему на крыльце. Он сметал со ступенек снег потрепанным веником. На Павла Сидоровича глянул косо, с подозрительностью и удивлением.
— Зачем пожаловал?
— По делу. Может быть, в избу зайдем?
— Без тебя есть кому грязищу таскать… — Уставщик обхлопал о стену веник, поставил в угол.
Павел Сидорович напомнил ему о Семке, сказал:
— Вы бросьте над человеком измываться. Это не по божеским, не по человеческим законам…
— А тебе-то что? — К заросшему бородой лицу уставщика прихлынула кровь. — Зачем в наши дела лезешь? Заступник выискался! Мы никогда не потакали богоотступникам. И не будем потакать. Без того вера во Христа шатается. А почему? Посельги много в наших краях развелось, совращают мужиков непотребным словоблудием. — Уставщик поднялся на крыльцо, оперся руками на точеные перильца. — Убирайся отсюда подобру-поздорову, не то и самого вытурим из деревни.
— А ведь не вытуришь, Лука Осипович! — с веселой злостью, с вызовом сказал Павел Сидорович. — Ни бог, ни все святые тебе не помогут.
— Антихрист! Ты еще покаешься! — Лука Осипович погрозил кулаком, скрылся в сенях, заложил на засов двери. Потом он выглянул из окна и опять погрозил кулаком. Павел Сидорович засмеялся. Грозит, а сам за двери прячется!
Он перешел улицу, постучался в дом Федота Андроныча. Во дворе надрывались от злобы цепные псы. Купец сам проводил учителя в дом, усадил в прихожей, внимательно выслушал и пустился в рассуждения об устоях веры семейских, дедами завещанной. Люди живут по своим старым обычаям (и, слава создателю, неплохо живут), рушить эти обычаи никак невозможно, в них сила и крепость семейщины, и уставщик правильно делает, прижимая еретичество всякое.
— Ведь сам знаешь, что ничего правильного в этом нет. Давай-ка рассудим… Уставщик, в сущности, принудил дочь Никанора выйти замуж за человека нелюбимого — в чем ее вина перед обычаями?
— Знаешь ведь, из-за Тимошки…