Мельничиха опрометью вылетела из зимовья. Савостьян сложил молитвенно руки на груди и прошептал:
— Господи, спаси сироту, не погуби, господи, горемычного. Выздоровеет, усыновлю его по-заправдашнему, переведу в веру истинную…
Мешок с семенами больно давит на плечо, ноги тонут в сухой мягкой земле. Соленый пот стекает по грязному лицу, попадает в рот, глаза. Трудно сеять Захару. Левой рукой работать непривычно, а правая еще плохо служит.
До войны он любил сеять. Левой рукой придерживал лямку, правой разбрасывал семена. Сеял ровно, будто по зернышку в землю вкладывал. И усталости никакой. А теперь пройдет из края в край пашни — и ноги дрожат.
В стороне заборанивала семена Варвара. Сивый четырехлеток легко тащил за собой большую деревянную борону. Захар, садясь отдыхать, непременно взглянет на Сивку. Добрый конь, что и говорить. Надо бы радоваться, а на душе неспокойно…
Захар давно присмотрел у Федота Андроныча этого Сивку. Купец согласился продать коня, но цену назначил такую, что у Захара под ложечкой засосало. Улещал, уговаривал так и этак — не сбавляет. Да и какой ему резон сбавлять? А у Захара денег не хватало. Запечалился Захар. Но купец предложил за недостающие деньги вспахать и засеять для него три десятины, осенью скосить и свозить хлеб на гумно. Это показалось большой уступкой, но после-то Захар сообразил, что Андроныч надул его: больше двух недель пришлось обрабатывать поле Федота. Но не об этом болит душа у Захара. Думы о сыне покоя не дают. Когда услышал, что Артемка записался в Красную гвардию, страшно разгневался: люди бегут от винтовки хуже, чем от чумы, а он сам к ней руки тянет. Не дурак ли? Залез муравей в смолу, попробуй достань его оттуда.
И решил Захар немедля ехать в город, вызволять сына. Прикатил туда злой как черт. Артемку в городе не застал. За день до этого он с отрядом красногвардейцев уехал в какую-то волость за хлебом. Не распрягая лошади, Захар погнал к Совету. Время было обеденное, народ расходился по домам. Захар спросил у часового:
— Где у вас тут главный большевик-то?
— Главных у нас много. Если председателя надо, так он пошел обедать. Видел, сейчас на улицу вышел? В очках еще он, и усы черные… Серов его фамилия.
Захар, догнав Серова, привернул лошадь к тротуару, соскочил с телеги.
— Товарищ главный председатель!
— Вы меня?..
Серов остановился.
— Ага. Насчет Артемки я. Где это видано, чтоб на малолетков надевать винтовку? Нет у вас на это никаких правов!..
— Какой Артемка? О чем вы говорите?
— Он не знает… — взъярился Захар. — Ума пытаешь али дорогу спрашиваешь?
Серов смотрел на него с недоумением, пощипывал ус.
— Сильнее кричать можешь? — спросил серьезно, без улыбки.
— А как же не кричать… Волком взвоешь при таких порядках…
— Садись… — Серов сел на телегу, подобрал полы пальто.
Захар стегнул Сивку.
— Куда поедем-то?
— Обедать. Ко мне обедать поедем. Дай сюда вожжи.
За обедом Серов расспрашивал о Павле Сидоровиче.
— А что ему, власть вашу затверждает.
— Власть, положим, не только наша. Или она вам не нравится?
— Она не баба, чтобы ндравиться. Власть завсегда мачехой мужику была.
— Была — да…
— Теперешняя тоже не лучше. Три года мял грязь в окопах, по руке тюкнуло. До сих пор путем не шевелится рука-то… А вы парня заграбастали. Подрос, увидели…
— Мы никого не грабастаем. В Красную гвардию идут по своей воле…