Трава растворилась в штормовых волнах, желтоватое небо отвердело до зимней синевы. Горизонт не сменил позицию – рассекал картину прямо посередине кадра. В саундтреке что‑то постукивало, словно ногтями по пластику.
– Что ты видишь?
– Океан. Приарктический Тихий океан. Курильское течение, начало фев…
– Океана достаточно. Базовое описание ландшафта – больше нам не нужно. Одним словом.
Намек на движение справа по центру: едва видимые пальцы Валери барабанили по подлокотнику.
Соляная равнина, сияющая в летнем зное. В туманной дали вздымался край столовой горы и темная терраса, разделявшая горизонт.
– А теперь?
– Пустыня.
Тук… тук, тук‑тук… шлеп…
Брюкс взглянул на Сенгупту:
– Что это…
– Тише.
Опять соляная равнина: столовая гора мистическим образом исчезла. Теперь из растрескавшейся земли на полпути до горизонта торчал скелет дерева: голый и желтый, как старая кость, с короной безлистных ветвей на ободранном, гладком стволе, слишком прямом для естественной формы. Тень от него тянулась прямо к камере, словно непрерывное призрачное продолжение самого объекта.
– А теперь?
– Пустыня.
– Хорошо, хорошо.
В стеклянном мозге на экране по зрительной коре пронеслась волна алых точек и исчезла.
– Сейчас?
Картина чуть приблизилась: теперь дерево оказалось прямо по центру; его ствол был прямым, как флагшток, и почти разрезал горизонт и добрую часть неба наверху.
Пятнышки появились вновь, слабая красная сыпь запачкала радуги мыльных разводов, кружащиеся в глубине мозга Валери. Ее пальцы остановились.
– То же самое. Пустыня.
В ее голосе не слышалось и намека на эмоции.
«Прямые углы, – понял Брюкс. – Они превращают пейзаж в естественный крест…»
– Теперь.
– То же самое.
Но нет – не то же. Теперь ветви оказались за кадром: осталась белая земля, кристально жесткая синева неба и гипотетическая бритвенная линия посередине, разрезающая мир от края до края. И невозможно прямой вертикальный ствол, раскалывающий пейзаж сверху донизу.
«Они хотят спровоцировать приступ…»
Сыпь, сияющая в глубине вампирского разума, превратилась в пульсирующую опухоль. Но голос Валери по‑прежнему был пустым и предельно спокойным, а тело неподвижно сидело в кресле.
Камера по‑прежнему не давала разглядеть ее лицо. Брюксу стало интересно, почему архивисты так боялись его записывать.
Мир на экране начал распадаться. Соляная пустошь позади дерева слегка отклеилась внизу (дерево осталось на месте, как переводная картинка на стекле). Мир сжался с нижней границы экрана, скрутился, как старый пергамент, и обнажил лазоревую полосу, будто под песком пряталось еще больше неба.