Паг винил меня за то, что с Челси так вышло. И поделом! Я винил его за то, что с ней все началось.
Он занялся нейроэкономикой, как минимум, потому, что друг детства прямо у него на глазах превратился в человека-стручка. Я подался в синтез примерно по той же причине. Наши пути разошлись, и мы не часто встречались во плоти, но и через двадцать лет после того, как я ради него избил тех пацанов, Роберт Паглиньо оставался моим лучшим и единственным другом.
– Тебе надо оттаять, – как-то сказал он мне. – И я знаю женщину с подходящими прихватками для духовки.
– Это, пожалуй, самая скверная метафора в истории человеческого языка, – заметил я.
– Серьезно, она тебе под стать. Вроде противовеса – сдвинет ближе к статистической норме, понимаешь?
– Нет, Паг, не понимаю. Кто она – тоже нейроэкономист?
– Нейрокосметолог, – поправил он.
– На них еще есть спрос? – Я сильно удивился: зачем платить за то, чтобы увеличить совместимость со своей «второй половиной», когда само понятие «вторая половина» вышло из моды?
– Небольшой, – признался Паг. – Вообще-то она сидит почти без работы. Но инструменты еще при ней, старина! Очень тигмотактичная[20] девочка. Предпочитает общаться лицом к лицу и во плоти.
– Не знаю, Паг. Слишком смахивает на работу.
– Это не твоя работа. С ней всяко будет полегче, чем с этими чертовыми композитниками, которых ты переводишь. Умница, красавица, да и вполне нормальная, если не считать заморочек по поводу личного общения. А это не столько извращение, сколько милый фетиш. И в твоем случае он может дать лечебный эффект.
– Если бы я хотел лечиться, то обратился бы к психиатру.
– По правде сказать, этим она тоже подрабатывает.
– Да? – И, против воли: – Получается?
Паг смерил меня взглядом.
– Тебе не поможет. Да и не в том дело. Я просто прикинул, что вы двое должны сойтись. Челси – одна из немногих, кого с ходу не оттолкнут твои интимные проблемы.
– В наше время у всех интимные проблемы, если ты не заметил.
Как тут не заметишь: население уменьшается не первый десяток лет.
– Это был эвфемизм. Я имел в виду твою антипатию к контакту с людьми вообще.
– Называть тебя человеком – уже эвфемизм?
Он ухмыльнулся:
– Тут другое. Мы с тобой давно друг друга знаем.
– Спасибо, но нет.
– Поздно, она уже едет на место вашей встречи.
– Место на… Паг, ты жопа!
– Глубокая.
В результате неожиданно для себя я оказался на свидании, такая неприятная близость совсем не радовала. В коктейль-баре отеля «Бесс и медведь» слабое рассеянное сияние сочилось из-под кресел и столешниц; цветовая гамма сползала – по крайней мере, тем вечером – в длинные волны. В таких местах исходники могут делать вид, что видят инфракрасный свет. Так поступил и я, разглядывая женщину за столиком в углу: долговязую и роскошную. С полдюжины кровей слилось в ней так, что ни одна не забивала остальные. На щеке что-то мерцало слабым изумрудным стаккато на плавном фоне красного смещения. Волосы угольным облаком колыхались в воздухе. Подойдя, я заметил в толще нимба металлические искры и нити электростатического генератора, создающего иллюзию невесомости. В нормальной обстановке ее кроваво-красная кожа приобрела бы модный карамельный оттенок бесстыдного смешения племен.
Она была привлекательна, но в таком освещении это нетрудно: чем длиннее световые волны, тем более размыто изображение. На траходромах нарочно не ставят флуоресцентные лампы.
«Ты на это не купишься», – сказал я себе.
– Челси, – представилась она. Ее мизинец упирался в зарядник, встроенный в столешницу. – Бывший нейрокосметолог, а ныне паразит на теле мировой экономики – спасибо генетике и чудесам новых технологий.
[20] Тигмотаксис – непроизвольное движение в направлении тактильного раздражителя.