Он. Там сказано «кобеля»…
Она. Да. Это было грубо. Ужасно грубо! Женщина должна ощущать, что она стоит чего-то. Смотреть на себя чьими-то глазами.
Он. Согласен. Только…
Она. Вы всегда стремитесь меня увести. Мне скучно. Может, в этом дело?
Он. Я просто напомнить хотел! У вас четверо детей. И дочь — всего два месяца. А вы и так дважды выкинули с вашими танцами!..
Пауза.
Она. Вы смотрите всегда такими скучными глазами! Ну можно хоть в свете так грустно не смотреть?
Прошли. Пауза. Чистый театр! Только голоса в отдалении.
— Карету Пушкина!
— Какого Пушкина?
— Сочинителя!
Пауза.
— А почему ты хотел именно сегодня? — спросил Столыпин.
— Не знаю. Кто-то сказал мне, что он читал мои стихи. Может, соврал.
— Одобрил?.. А что он мог читать?
— «Хаджи-Абрека». Что-нибудь… А может, «Уланшу». Может, барковщину какую-нибудь… Он сам любил такие вещи!..
Усмехнулись оба. Пауза.
— Так вы и не познакомились! — сказал Столыпин не сразу, с досадой.
— А зачем? Ты ж слышал? «Скучные глаза». У меня тоже скучные глаза. И кому в нашем мире нужна поэзия?
«Автор недавно погиб на дуэли, причины которой остались неясными…» Столыпин вспомнил о рукописи, только что законченной, и о листке, который спрятал в бювар перед выходом из дому.
Так устроен мир. Один ложится в землю, а другой едет с женщиной в Булонский лес.
Часть первая
ПЕТЕРБУРГ — МОСКВА
I
Сани неслись с горы в темноту — в бездну без дна. Но, когда совсем рухнули в долину, просветлело. Они шли теперь медленно, лишь подпрыгивая на попадавшихся камнях. Затем дрогнули, наткнувшись на препятствие, и остановились. Сбоку у дороги виднелся большой камень — привалившись к нему, полулежал молодой горец с бородкой, повернутой острием к саням… Знакомый труп лежал в долине той…
Он спросил почему-то у мертвеца, не ожидая ответа:
— И много ль горцы потеряли?..
Но труп открыл белесые мертвые глаза:
— Как знать? Зачем вы не считали?
— И зря говорят, что я рвусь на войну… «Удалая русская голова так и рвется на нож»… Я не рвусь вовсе — это война рвется ко мне! — сказал он сам себе, просыпаясь…
Он въезжал в заснеженный Петербург в середине Масленицы — четвертого или пятого февраля 1841 года, — в город, который невзлюбил с первого взгляда, но без которого обойтись не мог.