Наваждение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От Светкиного дома до моего четыре остановки, но я не стал садиться в троллейбус, двинулся пешим ходом, получая почему-то мазохистское удовольствие от резкого, секущего лицо мокрого ветра, от ослепившей меня темной студеной мглы. Я быстро шел, глубоко засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, шел, шел, и яростно думал, что напишу им детектив. Обязательно напишу. Без посвящения Андрею, разумеется, но такой, чтобы на одном дыхании читался, до последней странички не отпускал. Хотят они узнать, на что я способен — узнают.

В эти минуты ничего для меня важней и принципиальней не существовало.

Мама удивилась. Видела, как тщательно я в этот субботний вечер собирался, видела вино и торт видела, и уж никак не ожидала, что вернусь всего лишь через каких-то полтора часа. Испытующе — никто, как она, не умеет так — поглядела на меня, но я, предвосхищая неминуемые расспросы, соврал, что неожиданно свалилась срочная работа, быстренько облачился в свой старенький верный спортивный костюм и закрылся у себя в комнате. На столе лежала недавно начатая мною повесть, а я никогда не мог засесть за новую вещь, пока не закончу предыдущую, но традиции пришлось изменить. Более того, не терпелось прямо сейчас, пока заведен, приступить к работе. С пылу, с жару. Главное — хорошо начать.

Я обладал уже достаточным опытом, чтобы знать, какое это существеннейшее для писателя дело — удачное, задающее тон начало. Но перед тем — тоже опыт кое-какой приобрелся — следовало успокоиться, расслабиться, отрешиться от всего наносного, ненужного. Для этого имелись у меня испытанные приемы, тоже традиционные. Толстый разлинованный журнал — я никогда не пишу на машинке, обязательно рукой, правлю два раза и лишь потом перепечатываю — открываю на второй — примета такая — странице. Журнальчики эти поставляет мне из своей бухгалтерии мама, очень удобные, привык я к ним. Шариковую ручку беру тоже старую, облюбованную — для других целей ее суеверно не использую. Пепельница, сигареты, спички — все под рукой, чтобы не вставать потом, не отвлекаться. Очистить мой заваленный бумагами стол нельзя, но можно сдвинуть эти залежи на противоположный край, чтобы вокруг чисто было. Затем необходимо удобно сесть, закурить, терпеливо уставиться в чистую страницу — и ждать. Ждать, когда — узнать бы, отчего это происходит! — шевельнется в голове первая фраза. Порою ждать приходится долго, но торопить себя нельзя. Пока не произойдет этот желанный, таинственный посыл, приступать к делу нельзя. Первая фраза — главнейшее звено в цепи. Не получится она как надо — ничего толком к ней не приторочишь…

Но все эти способы-приемы сейчас оказались мало пригодными. По службе мне приходилось много писать очерков, статей, обзоров и прочей журналистской газетчины, проза моя тоже творилась по каким-то определенным канонам, детектив же — я это четко понимал — требовал совершенно иного, качественно другого подхода. У детектива свои законы, свои незыблемые принципы, не следовать которым нельзя. И если, начиная, скажем, повесть, автору вовсе не обязательно четко знать, как и что в ней произойдет и чем закончится, — нередко получается вообще противоположное тому, что задумано, второстепенные герои и события становятся главными, круто меняется сюжетная линия, — то с детективом подобные вольности исключаются. Тут, я понимал, надо выстроить четкую, однозначную линию преступления, определить для себя, кто и зачем согрешил, заранее приготовить узелки, которые потом придется распутывать. Для повышения интереса придется, конечно же, заготовить несколько ложных ходов, но тоже заранее автору известных. Поразмышляв таким образом с полчаса, я пришел к выводу, что необходимо начертить схему. Не в уме начертить, а на бумаге — соорудить конструкцию, скелет, который по ходу должен обрасти мясом — той самой плотью, что делает из уголовной хроники литературное произведение.

Но сначала следовало придумать само преступление, подлежащее раскрытию. Какие у нас вообще могут быть преступления? Ну, во-первых, убийство. Это особенно щекочет нервы, вызывает у читателя объяснимое чувство ненависти к злодею — преступнику и, соответственно, неизбывное желание поучительного возмездия. И чем ужасней, чем бесчеловечней злодеяние — тем сильней это желание. Нет, убийство — это в самом деле хорошо, потому что для, например, ограбления или каких-либо торговых, политических махинаций нужно хорошее знание предмета, технологии, коими я, понятно, не обладаю, можно, конечно, для пользы дела изучить вопрос, проконсультироваться с «компетентными товарищам», поработать с документами, но времени мало, да и не стоила затеянная мною игра таких свеч. Значит, убийство. Один человек лишает жизни другого. Зачем? Зачем — это очень важно, потому что мотивация преступления — ключ к его раскрытию. Для проницательного следователя. А мой следователь должен быть проницательным — кому нужен следователь-простачок? Зато уж и преступник обязан удивить изворотливостью и умом — талантливому сыщику нужен достойный оппонент, чтобы доказать, насколько сам он хитер и ловок. Яснее ясного.

Далее. Кого требуется убить? Лучше всего женщину. Молодую, красивую, одаренную. Чтобы очень жаль ее читателю было. Глупо считать, будто жизнь юной красавицы дороже жизни брюхастого любителя пива, зато все это можно ярко описать. Как она сопротивлялась, защищая свое девичье тело, для любви и ласки созданное, как смотрела в черные зрачки погубителя прекрасными светлыми глазами, заламывая нежные руки. В кино чаще показывают результат насилия: изящно обставленная комната, в центре ковра, чтобы потом можно было мелом обвести, — распростертая женская фигура, грудь почти обнажена, оголены длинные безжизненные ноги. К тому же причин для убийства такой девы наберется великое множество — ревность, месть, извращенность, садизм и весь остальной джентльменский набор приспешников порока. Потом — не любовную же историйку пишу — окажется, что преступника меньше всего интересовали ее женские прелести, причина убийства была абсолютно другая. А молодое же и одаренное следствие, поневоле сбитое с толку прелестями девушки, пошло по неверному пути. И вообще смертоносный удар был нацелен не в нее, а в другого человека, чтобы еще больше запутать ситуацию. Мне вдруг пришла в голову озорная мысль сделать жертву похожей на Светку, а убийцу — на тонкогубого Андрея. Чтобы они, читая, узнали себя. А я бы, смеясь, доказывал, что это просто совпадение, ни о чем подобном и не помышлял.

Значит, решено: будет обнаружена погибшая — застреленная зарезанная? каким-либо подвернувшимся тяжелым предметом сраженная? — молодая женщина. Врач установит, что смерть наступила около… пяти часов назад. Труп найдут… в два часа дня. Соседка подтвердит предположение доктора — утром забегала сюда по какому-нибудь делу, видела хозяйку живой, невредимой и в хорошем настроении. Три окурка в пепельнице, раскрытая дверь шкафа, выдвинутые ящики, брошенное на пол барахло. Что-то искали. Что? Однако если убили из мести или ревности — ничего искать не стали бы. Но — кто это должен подтвердить? — ничего и не пропало, деньги, ценности не тронуты. Значит, личные взаимоотношения отпадают? Или преступник — преступники? три окурка! — намеренно запутывали следы, инсценировали ограбление? Тогда, наоборот, что-то взяли бы — те же кольца, золотую цепочку, допустим, лежавшие в шкатулке на видном месте…

Голова у меня пошла кру́гом. Версии извивались, теснили одна другую, загорались и гасли, работа оказалась вдруг много сложней, чем я предполагал. Может быть, я все усложняю? Проще надо, без выкрутасов, нагромождать ведь можно до бесконечности. Выбрать одну, стержневую линию — и держаться ее, петляя вокруг по ходу дела. Не так уж много доводилось мне читать детективов, но представление имел достаточно полное. Мелькнула даже мысль, что не для издательства ведь стараюсь — таким знатокам, как Светка с Андреем, шедевры не нужны, закурил очередную сигарету, решительно передернул плечами, настроился. Ладно, подумал, начну, заведусь потихоньку — а там видно будет.

Итак, в квартире найден труп хозяйки — одинокой привлекательной женщины. Кто нашел, если она одинокая? У кого-то был еще один ключ — вошел и увидел? На него — нее? — кстати, может пасть подозрение в убийстве. Зацепка есть. Интересно, что чувствует человек, обнаруживший мертвое тело, тем более кого-нибудь из родных, близких? И почему люди вообще так боятся мертвых? Не примитивные, суеверные люди, а просвещенные, современные, прекрасно понимающие, что никакого вреда ни плоти, ни душе мертвые причинить не могут? Вспомнил вдруг, как сам недавно потом ледяным покрылся, узрев «покойника» в лифте.

Смешная была история. Мы со Светкой ходили в кино, вернулся я поздно, нажал на лифтовую кнопку и стоял, безмятежно ожидая, когда спустится кабинка. Дверцы разошлись, я изготовился уже войти в нее, и сразу же отшатнулся, словно меня в грудь толкнули. Там, скрючившись, лежал мужчина. Несколько секунд, пока не сомкнулись лифтовые створки, я с ужасом пялился на него, недвижимого, ткнувшегося лицом в грязный пол. Потом я еще, не знаю, как долго, обморочно смотрел на закрывшиеся дверцы, лихорадочно соображая, как должен поступить. Почему-то элементарная мысль помчаться домой, позвонить в милицию и неотложку, не приходила в голову. Никого рядом не было, я вконец растерялся. Вдруг до слуха моего донесся какой-то непонятный звук — не то хрип, не то стон. Мой покойник подавал признаки жизни. Облегченно выдохнув, я поспешно снова нажал на кнопку, принялся вытаскивать тяжелое, неподатливое тело на лестничную площадку. И — просто удивительно, что сразу это не случилось, у страха глаза велики! — узнал соседа с пятого этажа, пьяницу и забулдыгу.

История банальная, годная лишь на то, чтобы рассказывать ее для потехи в кругу друзей, но не один еще день хранилось, жило во мне, просыпаясь время от времени, воспоминание о пережитом страхе — мутном, темном, безобразном, унижающем.

Верно говорят, нет худа без добра. Я даже крякнул от удовольствия. Великолепное начало, прекрасная затравка для детектива. Некто поздним вечером вызывает лифт — и обнаруживает в нем труп. Ничего не стоило живописать ощущения этого человека, мне не пришлось бы особенно напрягать фантазию. И от этой печки все должно плясать. К тому же напрашивалось отличное название повести. Заголовок вообще далеко не второстепенное чело для любого сочинения, а уж для детектива, чтобы завлекал, интриговал читателя, подавно. «Убийство в лифте». Звучит? Звучит.

Некто приходит, спускает лифт. Время известно точно. Можно, обойдя жильцов дома, выяснить, кто и когда пользовался лифтом перед тем, рассчитать временной промежуток, в который труп оказался в кабинке. Больше того, по времени, ушедшему на ожидание вызванной кабинки, нетрудно прикинуть, с какого этажа она спускалась. Люди, давно в доме с лифтом живущие и часто им пользующиеся, — а мой Некто именно такой, — неплохо в этом ориентируются. Спустился, допустим, с пятого или шестого этажа. На каждой площадке по четыре квартиры, в них живут такие-то и такие-то. Следователь с ними беседует. Один вернулся после отсидки, другой вообще странный, нелюдимый и агрессивный, третий — мот и аморальный тип, четвертый… — придумывай не хочу. Разные характеры, разные судьбы — уникальное поле деятельности для умеющего писать. И все в одном месте, никого искать не надо. На каждого может пасть тень подозрения. Не забыть бы про извечную старушонку — соседку, на диво наблюдательную, неоценимую помощницу для моего сыщика. Нет оснований полагать, будто убийца обязательно живет в этом доме и на этом этаже — убил, засунул в лифт и убежал к себе, — но должен ведь следователь с чего-то начать. В общем, можно было браться за схему.

Вверху страницы я нарисовал аккуратный прямоугольник. Вписывать в него, как замыслил раньше, имя молодой и красивой? Но теперь, когда тело найдут в лифте, ему уже не обязательно быть стройным и оголенным. Не будет, соответственно, и ковра, на котором оно должно возлежать. Таяла версия о пылком возлюбленном, ревности, мести и прочей эротической ахинее. И вообще мне что-то расхотелось лишать жизни юную и соблазнительную, и уж тем более похожую на Светку. Взбредет же на ум такая блажь! Хороша получилась бы шуточка, ничего не скажешь!

Я сунул в рот новую сигарету, первая спичка не зажигалась, вторая сломалась. Стараясь подавить растущее во мне раздражение, медленно, длинно выдыхая дым, глядел на опорочивший чистую страницу магический прямоугольник. А Светка-то, Светка! Даже если бы я ей был никто! Пригласить в гости, вырядиться в новое платье и усадить за стол ненавистного мне — знала ведь, что ненавистного! — прощелыгу. Нет, я все-таки убью ее. Не опущусь до того, чтобы она узнала себя в героине моей повести, но погублю. Имя, понятно, дам другое. Не Светка, а Галка. Черная Галка, как и подобает этой смуглянке-молдаванке. А кто она — эта усопшая Галка? Ну, например, лаборантка в каком-нибудь НИИ, где на выходе важное, некоторые державы очень интересующее открытие. Руководитель лаборатории — молодой перспективный ученый, Галка ему симпатизировала, была его правой рукой. Шаблон? Шаблон, конечно, но, если на то пошло, придумать совершенно оригинальный, не виданный и не слыханный ранее сюжет вряд ли возможно. Как любит говаривать мой шеф, все мыслимые сюжеты давно уже записаны в Библии. Главное — как исполнить, преподнести. И недрогнувшей рукой я вписал в прямоугольник мелкими буквами: Галка, лаборантка, 23 года. Затем пристроил внизу пронзающую прямоугольник стрелку.

Эта стрелка должна была сыграть решающую роль. У ее основания я нарисовал еще один прямоугольник. В него надлежало внести имя убийцы. А параллельно стрелке — мотив убийства. Убийца наш, советский? Из-за бугра? Лучше импортный, хотя для описания его истоков и повадок нужны какие-то специальные знания. Ау, где ты там, «он же… он же…»? Андрей Гурков, он же Андрэ Херкофф, давно и успешно внедрившийся, скромняга, симпатяга и душа-человек — «кто б мог подумать?» Примитивчик… Как будто наш уголовничек не такой же примитив… Все эти шпионские штучки-дрючки…

Курить мне уже не хотелось, в горле муторно горчило. Я нерешительно крутил между пальцев незажженную сигарету, морщился. Нет, так дальше нельзя. Надо прийти к какому-то решению или вообще отказаться от идиотской затеи писать детектив. Кесарю кесарево. Подумаешь, какой-то сопливый студент брякнул какую-то ересь, а я теперь должен изводиться. У меня повесть начата, в понедельник надо полтораста строк в редакцию привезти — есть на что, слава Богу, время и мозги тратить. И почему убийство — в лифте? В узкой лифтовой кабине сделать это технически сложно. Да и риск очень уж велик, хороший профессионал поостережется. Но всплыли в памяти тонкие Андреевы губы, сложенные в презрительную улыбку, и я понял, что сдохну, а напишу ему детектив. Ему и Светке. Назад пути не было. Всё, хватит мудрствовать! Итак, приходит Некто, вызывает лифт, обнаруживает в нем мертвую девушку, поднимает крик. Милиция, соседи, конец февраля, погода отвратительная…. Кто этот Некто? Иван Иванович, Семен Семенович, какая разница… Хотя, не исключается вариант, что он сыграет в этой истории не последнюю роль — всё в моих руках. Куда захочу, туда и поверну…

И вдруг я увидел. Увидел ночной, плохо освещенный подъезд, загоревшийся кроваво-красный глаз лифтовой кнопки, усталого, замотанного человека, нетерпеливо дожидавшегося, когда остановится кабина. Глухой, утробный звук приземления, сейчас разойдутся створки — и он увидит… Скрипнула за спиной дверь. Я вздрогнул, резко повернулся.

— Сыночек, — просительно сказала мама, — поздно уже, ложись, отдохни. Завтра воскресенье, успеешь наработаться.

— Уйди, мама, уйди, — замахал я на неё руками. — Не мешай, пожалуйста.

— Может, хоть чаю… — вздохнула она, но, перехватив мой молящий взор, ничего больше не сказала, вышла.

Не отвлекаться, не терять темпа! Я чиркнул о коробок спичкой, заворожено уставился на хилый, ненадежный огонек. И разгорался он вяло, неохотно, как пасмурное февральское утро. Тоскливое, серое февральское утро… Вот оно! Начало, настроение… Февраль — самый тоскливый… Нет, лучше самый капризный и вздорный, а чтобы читателя сразу взять в собеседники, можно доверительно добавить: кто ж оспаривать станет?..

Февраль — кто оспаривать станет? — самый капризный, самый вздорный из дюжины братьев-месяцев, но в этом году выдался он особенно гнилым и ветреным. Иван Семенович Козодоев, сухопарый, крепкий еще для пенсионных лет мужчина, наконец-то вбежал в свой подъезд. Чертыхнулся, недовольно встряхнулся, как выбравшаяся из холодной воды собака, заторопился, дабы поскорей оказаться в желанном домашнем тепле, к лифту. В последнее время лифт работал плохо, часто ремонтировался, и менее всего Козодоеву хотелось, чтобы тот оказался неисправным — пришлось бы считать ступеньки до восьмого этажа. Впрочем, Иван Семенович этому не удивился бы: день сегодня окончательно не заладился, а если уж с самого утра не повезет — добра не жди. Но спящая лифтовая кнопка исправно зажглась, Иван Семенович, лишь сейчас полной мерой ощутивший, как до самых глубинных косточек продрог, нетерпеливо барабанил пальцами по косяку. Через несколько секунд рядом с ним знакомо громыхнуло, створки разошлись. Он изготовился уже привычно шагнуть внутрь, но так и застыл с поднятой ногой…

В тесной кабинке, скрючившись, лежала женщина. Густая копна черных волос закрывала ее лицо. С замершим от испуга сердцем Иван Семенович уставился на лежащее перед ним неподвижное тело. Забыл, как отчаянно замерз, про незадавшийся день, обо всем на свете забыл. Почувствовал, как независимо от его воли и желания забилась, запрыгала на виске какая-то вышедшая из повиновения жилка. С мягким шипением створки сомкнулись, Иван Семенович ошалело глядел на плотно присосавшиеся одна к другой черные резиновые прокладки. Сердце ожило, заскакало суматошно, неровно, не хватало для дыхания воздуха.

— Что же это такое? — непослушными губами проговорил Иван Семенович, беспомощно озираясь. Выждал еще немного, словно женщина могла вдруг чудодейственно исчезнуть из неудобной своей обители, и далеко отставленным указательным пальцем опасливо надавил на кнопку. Чуда не произошло — женщина лежала на том же месте и в той же позе.

— Эй! — неуверенно позвал Иван Семенович. — Ты чего? Пьяная, что ль?

Но уже отчетливо понял — по неестественно вывернутой ее руке, по безжизненно поникшей шее, что не пьяная она и даже не в обмороке. И тут же — удивился, что сразу не сумел, — опознал молодую соседку из квартиры напротив, Галину. Тихо охнув, потянул девушку на себя. Створки снова начали сближаться, но Иван Семенович попридержал их, заработал с удвоенным рвением. Еще одно усилие — и Галина, в красной, с короткими рукавами кофточке и узкой черной юбке, лежала возле лифта, вниз лицом. Туфля с одной ноги свалилась, осталась в кабинке. Иван Семенович трясущимися руками перевернул неподатливое тело и в голос застонал — из бездыханной груди торчала черная рукоятка ножа. Крови, почти невидимой на красной ткани, было немного. Козодоев осторожно сдвинул с ее лица волосы — и на него, сквозь него, пусто глянули остановившиеся темные глаза.

— Убили… Как есть убили… — неизвестно кому хрипло сообщил Иван Семенович и тяжело распрямился. Посмотрел, содрогаясь, на свою вибрирующую ладонь, измаранную в красном и липком, закричал, присев от натуги: — Убили! Сюда! Люди!

На втором этаже громыхнула дверь, послышались шаркающие шаги. Иван Семенович с надеждой запрокинул голову, увидел Митрофановну. Старуху Митрофановну, заядлую кошатницу и вредину, Иван Семенович не любил, не раз доводилось конфликтовать с ней, как-то даже собирался в суд на нее подать. Но сейчас взирал на нее, как на явившегося грешной земле ангела.