Движением руки он погасил экран с навеки застывшим на нем изумленным лицом и повернулся к своему зрителю. Единственному, способному по достоинству оценить начинающееся представление.
– Рудольф, смотри, – торжественно позвал Баррокаин. – Мы начинаем.
Ответом ему было молчание.
– Как скажешь, – Баррокаин зуф Истадуч-он стиснул зубы, попросил благословения у Несуществующих богов, если они хоть как-то смотрят на этот мир, и положил на голову обруч из черных, неведомо как скрепленных между собой квадратных пластинок. Он обрался домой.
Вокруг, казалось, замерло все. Только тихо, на грани слышимости (а, может, это ему и кажется) шуршала своим узором миниатюра работы Лю Хо Юнга, перекачивающая в светящийся шар в сознании Рудольфа души тех, кто имел неосторожность оказаться рядом. Сейчас Баррокаину не нужны были душевные силы творческих личностей. Ему была нужна безопасность. И новый узор просто сносил все, до чего мог дотянуться, в полумрак. Страховка.
Баррокаин посмотрел на экран, возникший в его голове. На нем мельчайшими сотами дробилось изображение, передаваемое сотнями «индиктов», терпеливо дожидающихся своего часа. И вот он пробил.
Голос, раздавшийся в их с Рудольфом голове, был ровен и сух. Можно было обойтись и без эффектов витранса, но Баррокаин решил напоследок насладиться эмоциями, потом на них просто не будет времени. Короткий вдох…. И …. Ну, – домой.
– Старт.
И мир погас.
Глава 28
Мир погас.
– Шойс…. Шойс! … Шо-о-ойс!!!
Тишина. Оглушающая, душащая. Наводящая ужас своей невозможностью: на крейсере, полном людей не может быть такой тишины. И темноты. Просто не может быть….
– Шойс!
– Что ты орешь? – в первобытной темноте в Степу врезалось что-то тяжелое и огромное. – Ну что ты орешь? Живой? – пророкотало оно укоризненным басом.
Донкат никогда и никому в этом не признавался, но тогда он чуть не обделался от страха, неожиданности и облегчения одновременно.
– Живой, – он очень старался, чтобы его голос не дрожал.
– Тогда не кричи, – посоветовал из темноты голос сакса. – Сдохнешь, вот тогда ори сколько влезет. А сейчас и без твоих воплей проблем хватает.
– Шойс, что случилось?
– Откуда я знаю, – сварливо отозвался Декстер. – Похоже на отключение питания. Такое ощущение, что нам в энергоблок попали. Вот только я что-то не слышал удара от попадания.
Он завозился в темноте, чем-то шурша и щелкая.
– Интере-е-есно, – протянул он несколько секунд спустя. – А в батареи убээса мне тоже попали тем же выстрелом?
Степа вытаращил глаза. Точно. Убээс! Кивком захлопнув поднятое забрало (ускорение кончилось, но Соловей снять скафандры не разрешил, только разгерметизировать), Степа вытаращился в темноту, ожидая привычного свечения боевого дисплея. Угольная темнота вокруг не изменилась ничуть. Только тишина стала еще более обволакивающей. Секунда, другая.
Бух, бух, бух. Чернота осталась неподвижной, но все ощущения Степы говорили, что он качается. Это что, так убээс заводится? Вроде, не должен…. Ухо поймало какое-то невнятное бормотание. Что это? Бам-м. Голова качнулась. Бормотание стало громче. Степа прислушался.
– ….рало о. рой, …урок, – донеслось до него.
А…. Это же Декстер. Щелк, сказал замок шлема.
– …кретин, по-другому не назвать, – сказал из черноты невидимый Декстер, воткнувшийся в него своим шлемом. – У тебя как с мозгами?
– Нормально, – не понял Степа.
– Какое «нормально»? – изумился сакс. – Сказано же: не работает убээс.
– Кому сказано? – вот лучше всего в чувство приводит злость. Проверено. – У тебя что-то сломалось, но а я то тут при чем?