Злой рок. Политика катастроф: читать начало книги онлайн

Поскольку для Соединенного Королевства наличествуют уникально долгие временные ряды, мы можем установить современные экономические показатели для периода, охватывающего как минимум три последних века (а для Англии — даже до конца XIII столетия), и определить годы экономических тягот в прежние времена. По данным Банка Англии, худшим в английской истории был 1629 год[91] (когда экономика сократилась на 25 %), а сразу за ним идет 1349-й (снижение на 23 %). Последний спад, превышающий в годовом выражении 10 %, случился в 1709 году, когда экономическую деятельность по всей Европе подорвал «Великий мороз» — самая холодная за пять столетий зима, вызванная, как принято считать, необычайно низкой активностью солнечных пятен (минимум Маундера), а также тем, что в предыдущие два года извергались вулканы: Фудзияма в Японии и Санторин и Везувий в Европе[92]. Худшим в XX веке был 1921 год (минус 10 %), время резкой послевоенной дефляции и высокой безработицы[93]. Однако никакая пятилетка не сравнится с концом 1340-х годов, когда Черная смерть сократила население более чем на 40 %. В 2020 году, если судить по его прошедшей половине, вполне может произойти худший спад британской экономики с 1709 года: в конце июня Международный валютный фонд спрогнозировал снижение ВВП на 10,2 %[94].

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении, 1868–2015 гг. (среднее число лет, которое должен был бы прожить новорожденный, если бы структура смертности, зафиксированная на год его рождения, оставалась неизменной на протяжении всей его жизни)

Впрочем, есть пределы того, что нам могут поведать экономические данные. Когда я работал над докторской диссертацией о гиперинфляции 1923 года в Германии — и затем, когда изучал финансовые последствия начала Первой мировой войны, — я понял, что во времена жесточайших кризисов экономическую статистику либо перестают собирать, либо собирают, но с перебоями. Всемирный банк располагает обширной базой данных, в которой можно найти сведения о ВВП на душу населения для почти любой страны мира с 1960-х годов. Но если взглянуть на страны, сильнее остальных пострадавшие от экономического и политического неблагополучия за последние шестьдесят лет, — а это Афганистан, Венесуэла, Ирак, Йемен, Камбоджа, Ливан, Сирия, Сомали и Эритрея, — то в каждом случае, что неудивительно, мы увидим пробелы в данных, совпадающие с периодами максимальной дестабилизации. Кто может точно сказать, насколько суровыми были их экономические бедствия?[95] Мы знаем только, что почти все эти страны близки к вершине рейтинга недееспособности государств (прежде он назывался перечнем «несостоятельных государств»)[96]. Потом перед нами встает еще одна проблема (на первый взгляд парадоксальная): мы видим, что с 1914 по 1950 год, во время мировых войн, экономической депрессии и краха глобализации, развитие человечества (измеряемое в общем плане — в показателях средней продолжительности жизни, образования, доли национального дохода, расходуемой на социальные проекты, и уровня демократии) во многом продвинулось вперед по самому широкому фронту[97].

Если вкратце, то измерить бедствие количественно сложнее, чем можно было бы предположить, — даже в современную эпоху статистики. Сведения о жертвах часто оказываются неточными. Чтобы понять смысл катастрофы, необходимо знать не только конкретное число погибших, но и избыточную смертность — иными словами, количество смертей, которых бы не случилось при иных обстоятельствах, относительно базового уровня, рассчитанного как среднее значение за последние годы. При попытке оценить масштабы бедствия выбор того или иного знаменателя может привести к огромным отличиям. В шестой главе мы увидим, что голод, в 1943 году ставший катастрофическим для ряда областей Бенгалии, теряет в масштабе, если выразить число погибших в процентах от всего населения Индии, и едва заметен по отношению к жителям всего мира в контексте самой страшной войны в истории. Цель моей дальнейшей работы такова: я дам читателям возможность самим сравнить разные обличья, которые принимает рок, — и не стану уверять, будто все бедствия в чем-то одинаковы. На сентябрь 2020 года COVID-19, по оценкам, убил 0,0114 % населения мира и занимает двадцать шестое место в списке самых губительных пандемий в истории. Испанский грипп 1918–1919 годов был примерно в 150 раз смертоноснее. Но для наиболее пострадавших городов в те месяцы, на которые пришелся самый жестокий удар, COVID-19 был столь же убийственным, как и «испанка», — а может, и более. Если судить по избыточной смертности, то апрель 2020 года в Нью-Йорке был примерно на 50 % хуже, чем октябрь 1918-го, и в три с половиной раза хуже, чем сентябрь 2001 года, месяц, когда террористы атаковали Всемирный торговый центр[98]. В первой половине 2020 года удар, нанесенный COVID-19 по населению Лондона, был сравним с немецкими ракетными бомбардировками, которые обрушились на английскую столицу во второй половине 1944 года, и в обоих случаях правительство столкнулось со схожей задачей: как защитить людей от смертельной угрозы — и при этом не парализовать жизнь города[99]. Я не намерен уравнивать «Аль-Каиду»^♦[100] или нацистов с вирусом SARS-CoV-2, а просто стремлюсь показать, что бедствие, если говорить об избыточной смертности, может принимать разнообразные формы и при этом создавать одинаковые проблемы.

Каждая преждевременная гибель — как мог бы сказать Сталин — в чем-то сродни трагедии: чем моложе погибший, тем больше боли причиняет его смерть и тем она трагичнее. Впрочем, как покажет следующая глава, и некоторые катастрофы поистине трагичнее других.

Глава 2

Циклы и трагедии

В поисках циклов

Можно ли предсказать катастрофу? Дописьменные общества, несомненно, сделать этого не могли. В жизни господствовали силы природы, и лишь немногие из них, главным образом сезоны, были ритмичные и предсказуемые. Бедствия объяснялись только влиянием сверхъестественных сил. В политеистических религиях «боги» часто сводились к именам противоборствующих сил природы. Неудовлетворительный характер политеизма привел эпикурейцев к отрицанию всяческой божественной воли. В I веке до н. э. римский философ Тит Лукреций Кар предположил существование бесконечной вселенной, состоящей из атомов, характеризующихся, по сути, случайной динамикой[102]. Становление идеи о верховном, целеустремленном сверхъестественном вершителе судеб, способном запускать исторические циклы, шло медленно. В ветхозаветной Книге Екклесиаста мы встречаем раннюю теорию цикличности: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл 1:9). Впрочем, в Ветхом Завете стремления Яхве излагаются в форме сложного исторического нарратива: сотворение мира, грехопадение, избрание Израиля, пророки, Вавилонское пленение и возвышение Рима… Новый Завет ранних христиан добавил к этому революционную концовку — вочеловечение, распятие и воскресение, — а также, как было ранее отмечено, картину окончательного апокалипсиса, которым завершится исторический цикл[103].

Античные историки Рима стремились придать истории смысл, призывая на помощь Судьбу — пусть временами и капризную, но все же имеющую цель. Полибий во «Всеобщей истории» утверждал, что «превратности» Судьбы на самом деле имели цель — триумф Рима. Подобная концепция изложена и в работе Тацита, хотя там божественной целью называется разрушение Рима. Для Тацита, как и для Полибия, исход «внешнего течения событий», которое «по большей части зависит от случая», имеет «смысл и причины»[104]. Полибий упомянул и о другом сверхчеловеческом факторе — характерном для стоиков представлении о циклическом развитии истории, кульминационными моментами которой становятся периодические природные катастрофы:

Свои циклические черты с самых древних времен есть и в китайской имперской историографии. Небесный мандат даруется династиям — и забирается, когда те становятся его недостойны; так возникает династический цикл. Это конфуцианское представление пытался оспорить первый император династии Цинь, но в конечном итоге оно осталось нерушимым. В Китае, как и на Западе, теории цикличности соперничали со взглядами, подобными воззрениям милленариев, но в эпоху Тан династический цикл обрел законный статус[107]. И пусть даже с 1949 года марксизм-ленинизм формально вытеснил концепцию Небесного мандата, китайская история по-прежнему повсеместно мыслится в свете последнего, а Коммунистическую партию просто считают самой поздней династией.

Таким образом, исторические теории цикличности регулярно появлялись в интеллектуальной жизни Запада и Востока. В «Новой науке» (1725) Джамбаттиста Вико утверждал, что цивилизация проходит повторяющиеся циклы (ricorso) из трех веков: Века Богов, Века Героев и Века Людей. Свою науку он считал «Рациональной Гражданской Теологией Божественного Провидения… доказательством, так сказать, исторического факта Провидения, потому что она должна быть Историей того Порядка, который был дан совершенно незаметно для людей и часто вопреки их собственным предположениям великому Граду Рода Человеческого»[108][109]. Можно провести параллель между подходом Вико и представлениями Арнольда Тойнби, британского мудреца XX столетия[110]. «Богатство народов»[111] (1776) Адама Смита заложило основу для строго экономического анализа общества, и этот анализ также предполагал цикличность исторического процесса. У Смита тоже не «слепой случай», а «невидимая рука» подталкивала людей к действию, заставляя их неосознанно работать на общее благо, даже преследуя собственные эгоистичные интересы, и это приводит общество сперва к развитию, потом к «благосостоянию», а потом к «стационарному состоянию». В гораздо более мрачном «Опыте о законе народонаселения» (1798) Томас Мальтус выдвинул идею о демографическом цикле, в котором либо голод, либо «порок» являются неизбежным следствием того, что росту населения внутренне свойственно опережать рост производства продуктов питания. Карл Маркс совместил гегелевскую диалектику с основами рикардианской политэкономии. Так возникла модель исторических перемен, которые происходят благодаря классовой борьбе и завершаются материалистическим апокалипсисом, предсказанным в «Капитале»:

Последователи Маркса по-прежнему ждут, когда же все случится, — как и приверженцы Питера Кука на вершине своего холма.

Клиодинамика

В последние годы сторонники «клиометрики» и «клиодинамики» стремятся возродить циклический подход. Казалось бы, мальтузианская модель лучше всего приложима к эпохе, предшествующей Новому времени[114]. Но вариации этой модели предлагались и для ряда современных кризисов[115]. Хороший пример — разнообразные попытки объяснить арабские революции 2010–2012 годов так называемым «молодежным бугром». В одном исследовании, где рассматривались страны, в которых темпы прироста численности молодежи превысили 45 % за пять лет, говорится, что «ни одна из них не сумела избежать значительных политических потрясений. Риск необычайно жестокой гражданской войны для таких стран был очень высоким (примерно один шанс из двух)». (Это позволяет предположить, что проблемы ожидают такие четыре государства Африки, расположенные к югу от Сахары, как Нигер, Кения, Уганда и Малави[116].) Сам по себе «молодежный бугор» — не гарантия грядущих беспорядков, но он становится таковой, когда сочетается с низким экономическим ростом, чрезвычайно авторитарным режимом и распространением высшего образования[117]. В рамках самого амбициозного проекта, осуществленного в этом неомальтузианском ключе, Джек Голдстоун рассмотрел 141 случай нарушения стабильности с 1955 по 2003 год, в том числе — кризисы демократии, гражданские войны и распад государств. Страны с высоким уровнем младенческой смертности в семь раз чаще сталкивались с внутренней политической напряженностью, чем страны, где этот уровень был низким. Вооруженный конфликт в приграничных государствах, как и проводимая властями дискриминация даже какой-либо одной группы меньшинств, также повышал вероятность нестабильности[118].

В широком плане с неомальтузианцами связаны историки и социологи, искавшие ключ к историческим циклам в конфликтах поколений. Впрочем, в данном случае вопросы политической культуры преобладают над демографическими. В 1920-х годах Карл Манхейм утверждал, что «критический период» подросткового возраста формирует характер поколения на всю жизнь. Оба Артура Шлезингера, père et fils[119], писали о «циклах американской истории», отмечая регулярное колебание между либеральным и консервативным консенсусом[120]. Относительно недавно Уильям Страус и Нил Хау выступили с теорией о цикле смены поколений, который повторяется каждые восемьдесят-девяносто лет[121]. В каждом таком периоде, по мнению исследователей, совершается четырехэтапный цикл «превращений»: «Подъем», «Пробуждение», «Спад» и, наконец, «Кризис». Страус и Хау, как и когда-то Освальд Шпенглер, связывают каждую из этих стадий с определенным временем года: цикл начинается весной и оканчивается зимой. Они полагают, что последний американский кризис случился в период, охватывающий Великую депрессию и Вторую мировую войну. Если их модель верна, тогда мы вошли в новую, четвертую стадию, которая началась с мирового финансового кризиса 2008–2009 годов и достигнет кульминации в 2020-е, когда поколение беби-бума передаст власть миллениалам[122].

У всех подобных теорий цикличности есть один общий недостаток: они предоставляют сравнительно мало возможностей для взаимодействия различных переменных — географических, экономических, культурных, технологических, политических и связанных с окружающей средой. Самые дерзкие и амбициозные идеи в клиодинамике пытаются это исправить различными изобретательными способами[123]. Историк Иэн Моррис определяет «циклы развития и крушения государств… в Юго-Восточной Азии — примерно 3100 г. до н. э. (конец Урукской экспансии), 2200 г. до н. э. (падение Древнего Царства в Египте и Аккадской империи) и 1200 г. до н. э. (конец бронзового века), а в Южной Азии — примерно 1900 г. до н. э. (падение Индской цивилизации)» и предполагает, что «в каждом случае присутствовала взаимная связь между культурной эволюцией и окружающей средой». Для Морриса ключевую роль играла война, и, в частности, то, каким образом разведение крупных лошадей преобразило сухие степи центральной Евразии из пустоши в зону торговли и военных действий — и, конечно же, способствовало распространению болезней[124]. В последние годы, что неудивительно, в моду вошло внимание к климатическим факторам. Приведем лишь один пример: Цян Чэнь стремился соотнести времена засухи с династическими кризисами в имперском Китае[125]. Другие специалисты подчеркивали роль наводнений[126].

В книге «Историческая динамика» (2003) Петр Турчин предложил новаторскую модель взлета и падения государств. По его мнению, новые государства склонны формироваться на спорных границах существующих стран (на «метаэтническом пограничье»), поскольку в таких местах — зонах периодических конфликтов — у людей, которые находятся под сильнейшим давлением, формируется особая социальная сплоченность, предполагающая способность к коллективным действиям; Ибн Хальдун, мусульманский ученый XIV века, в книге «Мукаддима» назвал такую сплоченность словом асабия. Но когда государство достигает определенного уровня цивилизации, со всей сопутствующей роскошью и неравенством, стимул для сотрудничества слабеет и асабия сходит на нет[127]. В книге «Война и мир и война» (War and Peace and War, 2006) Турчин добавил новый элемент: строители успешных империй, как, скажем, римляне, вбирали в себя покоренные народы, а не уничтожали их. Впрочем, успех сеет семена упадка — и это не только истощение асабии, но и знакомый нам мальтузианский цикл. С миром и стабильностью приходит и процветание; процветание вызывает рост населения и ведет к перенаселению; перенаселение влечет за собой безработицу, низкое жалованье, высокую арендную плату и в некоторых случаях нехватку еды. Уровень жизни падает — и люди готовы восставать. В конечном итоге крах общественного порядка приводит к гражданской войне; после этого упадок империи неизбежен[128]. В сочинении «Вековые циклы» (соавтор — Сергей Нефедов) эта система воззрений обрела формальное выражение. Социальные/политические перемены вызываются взаимодействием четырех переменных:

1. Количество населения в отношении к «емкости среды».

2. Устойчивость государства (сбалансированность бюджета).

3. Общественная структура (особенно численность элиты общества и характерный для нее уровень потребления).

4. Общественно-политическая стабильность.

В этой «структурно-демографической теории» цикл составляют четыре фазы:

1. Расширение: население стремительно возрастает, цены стабильны, реальная заработная плата сообразна ценам.

2. Стагфляция: плотность населения приближается к пределам «емкости среды»; заработная плата уменьшается и/или повышаются цены. Элиты наслаждаются периодом процветания, поскольку могут требовать от арендаторов высокую плату.

3. Общий кризис: население сокращается; арендная плата и цены падают, заработная плата растет. Жизнь может улучшиться для крестьянства, но последствия разрастания элит ощущаются в виде внутриэлитного конфликта.

4. Депрессия: эта фаза полномасштабной гражданской войны завершается лишь тогда, когда численность элиты сократится до уровня, на котором может начаться новый вековой цикл[129].

Турчин и Нефедов полагают, что «доминирующую роль во внутренней войне, как представляется, играет перепроизводство элиты, ведущее к внутриэлитной конкуренции и к росту контрэлиты, которая мобилизует народные массы в борьбе против существующего порядка»[130][131]. Для циклического кризиса, помимо прочего, характерны рост инфляции и банкротство государства[132]. Не так давно Турчин начал говорить, что данная теория применима к современным США. Как и Нил Хау, он в течение какого-то времени предсказывал кризис, утверждая, что он случится примерно в 2020 году[133].

Несомненно, клиодинамика — это новая увлекательная область науки. Турчин и его коллеги собрали в массивную базу данных «Сешат» (Seshat) информацию о сотнях политий — политических единиц, охватив шесть континентов и эпохи от неолита до середины прошлого тысячелетия. Эта база устанавливает новый стандарт для систематического исторического изучения политических структур[134]. В замечательной статье Джэвон Шин и соавторы предложили улучшение модели Турчина, и в качестве переменной были введены технологии хранения и передачи информации. «В социально-политическом развитии, — пишут исследователи, — изначально главную роль играет увеличение масштабов политии, затем улучшение экономических систем и обработки информации, а позже — дальнейшее увеличение масштабов». Авторы предполагают, что для обществ может существовать «порог масштаба, за пределами которого ускорение обработки информации выходит на первый план, и порог информации, преодоление которого способствует дополнительному увеличению в масштабе»[135]. Уделяя особое внимание тому, что общества Нового Света (за исключением, возможно, цивилизации с центром в Куско) не создали развитых систем письменной фиксации, ученые спрашивают: «Может ли оказаться так, что некоторые из частых крушений обществ связаны с тем, что те не могут в достаточной мере развить обработку информации? Не потому ли они топчутся на месте или даже рушатся, что их действия крайне малоэффективны? И не скрыта ли причина этого в слабом взаимодействии с внешним миром либо в малой внутренней слаженности? Или же она коренится в невозможности соперничать с политиями, чьи превосходящие способности к обработке информации позволили им достичь больших размеров?»[136]

И все же, как признают Турчин и Нефедов, любой цикличный процесс сам по себе непременно находится под воздействием сил явно нецикличных: экстремальных колебаний климата, пандемий, технологических разрывов, а также крупных конфликтов, которым, как мы видели, свойственна почти полная непредсказуемость — и в плане продолжительности, и в плане масштабов[137]. Турчин предположил, что 2020 год, вероятно, вызовет в США «всплеск» социально-политической нестабильности и станет «достойным преемником» таких лет, как 1870, 1920 и 1970-й. Эти слова можно вполне считать пророческими[138]. Возросшая иммиграция еще с 1970-х годов определенно совпадала со стагнацией реальной зарплаты, хотя и прочие факторы — технологические изменения и конкуренция с Китаем — сыграли по меньшей мере столь же важную роль. Яркое отражение перепроизводства элит — стоимость обучения в Йеле, которая, в сравнении со среднегодовой зарплатой на производстве, все время растет. Можно обратить внимание и на то, как увеличилась — по отношению ко всему населению в целом — доля магистров делового администрирования (MBA) и юристов. Дробление элит ясно видно и в парализующих политических симпатиях Вашингтона, округ Колумбия, и в ожесточенной борьбе за посты в законодательной власти, и в повышении затрат на избирательные кампании. А еще США очень недостает асабии, необходимой для успешного завершения войн, начатых на территории других государств[139]. И все же, несмотря на недавние жаркие споры по поводу массовых убийств и случаев, когда полиция применяла силу с летальным исходом, уровень насилия в 2020 году остается намного ниже, чем был в 1870, 1920 и 1970-м, и это показывают данные самого Турчина. Возможно, у американцев в личном владении сейчас больше оружия, чем когда-либо, но используют они его друг против друга намного реже, чем во время предыдущих «всплесков» насилия[140]. Но в любом случае, если говорить про 2020 год, то возникает вопрос: какую долю нестабильности, ярчайшим проявлением которой стали массовые акции в поддержку движения Black Lives Matter в конце мая и в июне, следует объяснять воздействием пандемии, которую не могла предсказать никакая теория исторических циклов?

[91] Причина столь серьезного спада в 1629 году неочевидна: да, война с Испанией шла плохо, но главным театром военных действий в тот год все же были Карибские острова. Специалистам в политической истории 1629 год известен прежде всего как начало 11-летнего «личного правления» Карла I при отсутствии парламента. (Прим. авт.)

[92] John A. Eddy, «The Maunder Minimum», Science 192, no. 4245 (June 18, 1976), pp. 1189–1202. См. также: Stephanie Pain, «1709: The Year That Europe Froze», New Scientist, February 4, 2009, https://www.newscientist.com/article/mg20126942-100-1709-the-year-that-europe-froze/.

[93] Nicholas Dimsdale, Sally Hills, and Ryland Thomas, «The UK Recession in Context — What Do Three Centuries of Data Tell Us?» Bank of England Quarterly Bulletin (Q4 2010), pp. 277–291.

[94] Gita Gopinath, «Reopening from the Great Lockdown: Uneven and Uncertain Recovery», IMFBlog, June 24, 2020, https://blogs.imf.org/2020/06/24/reopening-from-the-great-lockdown-uneven-and-uncertain-recovery/.

[95] См. также: Leandro Prados de la Escosura, «Output per Head in Pre-Independence Africa: Quantitative Conjectures», Universidad Carlos III de Madrid Working Papers in Economic History (November 2012).

[96] «Global Data», Fragile States Index, Fund for Peace, https://fragilestatesindex.org/data/.

[97] Leandro Prados de la Escosura. «World Human Development: 1870–2007», EHES Working Paper No. 34 (January 2013).

[98] Allison McCann, Jin Wu, and Josh Katz, «How the Coronavirus Compares with 100 Years of Deadly Events», New York Times, June 10, 2020, https://www.nytimes.com/interactive/2020/06/10/world/coronavirus-history.html. См. также: Jeremy Samuel Faust, Zhenqiu Lin, and Carlos del Rio, «Comparison of Estimated Excess Deaths in New York City During the COVID-19 and 1918 Influenza Pandemics», JAMA Network Open 3, no. 8 (2020), https://jamanetwork.com/journals/jamanetworkopen/fullarticle/2769236.

[99] Edgar Jones, «The Psychology of Protecting the UK Public Against External Threat: COVID-19 and the Blitz Compared», Lancet, August 27, 2020, https://doi.org/10.1016/S2215–0366 (20) 30342-4.

[100] Организации, помеченные значком ♦, запрещены в РФ.

[102] Lucretius, On the Nature of the Universe, trans. R. E. Latham, rev. ed. (Harmondsworth, UK: Penguin, 1994), pp. 64ff.

[103] Herbert Butterfield, The Origins of History, ed. J. H. Adam Watson (London: Eyre Methuen 1981), p. 207.

[104] Polybius, The Rise of the Roman Empire, trans. Ian Scott-Kilvert (Harmondsworth, UK: Penguin, 1979), pp. 41, 44; Tacitus, The Histories, trans. Kenneth Wellesley (Harmondsworth, UK: Penguin, 1975), p. 17. [На русском языке: Полибий. Всеобщая история в сорока книгах. Т. II, кн. VI–XXV / Пер. Ф. Мищенко. СПб., Наука, 2005. С. 9; Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том II. История / Пер. Г. Кнабе. М., Ладомир, 1993.]

[107] Michael Puett, «Classical Chinese Historical Thought», in A Companion to Global Historical Thought, ed. Prasenjit Duara, Viren Murthy, and Andrew Sartori (Hoboken, NJ: John Wiley, 2014), pp. 34–46. См. также: Edwin O. Reischauer, «The Dynastic Cycle», in The Pattern of Chinese History, ed. John Meskill (Lexington, KY: D. C. Heath, 1965), pp. 31–33.

[108] Джамбаттиста Вико. Основания новой науки об общей природе наций / Пер. А. Губера. М., 1994.

[109] Giambattista Vico, «The New Science», in Theories of History, ed. Patrick Gardiner (New York: Free Press, 1959), pp. 18f. [На русском языке: Джамбаттиста Вико. Основания новой науки об общей природе наций / Пер. А. Губера. М., 1994. С. 114–115.]

[110] Pieter Geyl and Arnold Toynbee, «Can We Know the Pattern of the Past? A Debate», в кн.: Theories of History, ed. Patrick Gardiner (New York: Free Press, 1959), pp. 308ff. О монументальном труде Тойнби «Постижение истории» (A Study of History), некогда влиятельном, а ныне почти забытом, см.: Arthur Marwick, The Nature of History, 3 rd ed. (London: Palgrave Macmillan, 1989), pp. 287f.

[111] Полное название — «Исследование о природе и причинах богатства народов».

[114] David C. Baker, «The Roman Dominate from the Perspective of Demographic-Structure Theory», Cliodynamics 2, no. 2 (2011), pp. 217–251.

[115] Leonid Grinin, «State and Socio-Political Crises in the Process of Modernization», Cliodynamics 3, no. 1 (2012).

[116] A. Korotayev et al., «A Trap at the Escape from the Trap? Demographic-Structural Factors of Political Instability in Modern Africa and West Asia», Cliodynamics 2, no. 2 (2011), p. 289.

[117] H. Urdal, «People vs. Malthus: Population Pressure, Environmental Degradation, and Armed Conflict Revisited», Journal of Peace Research 42, no. 4 (July 2005), p. 430; H. Urdal, «A Clash of Generations? Youth Bulges and Political Violence», International Studies Quarterly 50 (September 2006), pp. 617, 624.

[118] Jack A. Goldstone et al., «A Global Model for Forecasting Political Instability», American Journal of Political Science, 54, 1 (January 2010), pp. 190–208. См. также: J. A. Goldstone, Revolution and Rebellion in the Early Modern World (Berkeley: University of California Press, 1991).

[119] Отец и сын (фр.).

[120] Arthur M. Schlesinger Jr., The Cycles of American History (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 1986).

[121] William Strauss and Neil Howe, The Fourth Turning: What the Cycles of History Tell Us About America’s Next Rendezvous with Destiny (New York: Three Rivers Press, 2009 [1997]).

[122] Robert Huebscher, «Neil Howe — The Pandemic and the Fourth Turning», Advisor Perspectives, May 20, 2020, https://www.advisorperspectives.com/articles/2020/05/20/neil-howe-and-turning.

[123] См., напр.: W. R. Thompson, «Synthesizing Secular, Demographic-Structural, Climate, and Leadership Long Cycles: Moving Toward Explaining Domestic and World Politics in the Last Millennium», Cliodynamics 1, no. 1 (2010), pp. 26–57.

[124] Ian Morris, «The Evolution of War», Cliodynamics 3, no. 1 (2012). См. также: S. Gavrilets, David G. Anderson, and Peter Turchin, «Cycling in the Complexity of Early Societies», Cliodynamics 1, no. 1 (2010), pp. 58–80.

[125] Qiang Chen, «Climate Shocks, Dynastic Cycles, and Nomadic Conquests: Evidence from Historical China», School of Economics, Shandong University (October 2012).

[126] См., напр.: Michael J Storozum et al., «The Collapse of the North Song Dynasty and the AD 1048–1128 Yellow River Floods: Geoarchaeological Evidence from Northern Henan Province, China», Holocene 28, no. 11 (2018), https://doi.org/10.1177/0959683618788682.

[127] Peter Turchin, Historical Dynamics: Why States Rise and Fall (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003), p. 93.

[128] Peter Turchin, War and Peace and War: The Rise and Fall of Empires (New York: Plume, 2006), p. 163.

[129] Peter Turchin and Sergey A. Nefedov, Secular Cycles (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009).

[130] Петр Турчин, Сергей Нефедов. Вековые циклы / Пер. С. Нефедова.

[131] Turchin and Nefedov, Secular Cycles, p. 314.

[132] Peter Turchin, «Arise ‘Cliodynamics’» Nature 454 (2008), pp. 34–35.

[133] Peter Turchin, Ages of Discord: A Structural-Demographic Analysis of American History (Chaplin, CT: Beresta Books, 2016), p. 11.

[134] Peter Turchin et al., «Quantitative Historical Analysis Uncovers a Single Dimension of Complexity That Structures Global Variation in Human Social Organization», PNAS 115, no. 2 (2018), pp. E144 — E151.

[135] Jaeweon Shin et al., «Scale and Information-Processing Thresholds in Holocene Social Evolution», Nature Communications 11, no. 2394 (2020), pp. 1–8, https://doi.org/10.1038/s41467-16035-9.

[136] Shin, «Scale and Information-Processing Thresholds», p. 7.

[137] Turchin and Nefedov, Secular Cycles.

[138] Turchin, Ages of Discord, pp. 243f. См. также: Peter Turchin, «Dynamics of Political Instability in the United States, 1780–2010», Journal of Peace Research 49, no. 4 (July 2012), p. 12. См. также: Laura Spinney, «History as Science», Nature, August 2, 2012.

[139] Turchin, Ages of Discord, pp. 72ff., 86ff., 91, 93, 104ff., 109f., 201–239.

[140] Turchin, Ages of Discord, fig. 6.1.