Вне себя от радости Джонни-младший подскочил с места, но замер, сжав кулаки и набрав в грудь воздуха.
– У меня есть к вам просьба, мастер… – осторожно спросил бастард.
– Этот щенок слишком быстро наглеет, – холодно вставил Дрейк.
– Так тебе в команду наглых-то и надо, – довольно хлопнул себя по ляжке Норрейс. – Чего там?
Джонни понадобилась пара мгновений, чтобы все же решиться.
К утру дождь почти сошел на нет, но до того, чтобы небо прояснилось, было еще долго. Тем не менее ранние пташки уже порхали по лестницам, опорожняя содержимое ночных горшков и развешивая белье на грубых ворсистых тросах, которое было спешно убрано в преддверии дождя, и все это время терпеливо сырело в кадках.
– Так вот ты где! Куда вчера пропал, бездельник? – обрушилось на Джонни, пока он пытался пройти мимо разгневанной хозяйки.
– Рей уже проснулась? – спросил он, заглядывая за плечо женщины.
– Ты посмотри на него! – Хозяйка уперла руки в боки. – Нет, не проснулась эта овца! Оба вы – ленивые лодыри, только и ищете, как бы отлынивать! Дрыхнет она, пойди-ка, разбуди, и пусть отмоет все внизу! И если будет снова скулить, сука такая, что у нее руки красные от воды, видишь ли, холодно, так пусть так и знает, оттаскаю за волосы пуще прежнего!
Половина этого в какой-то мере даже праведного гнева обрушилась в никуда – Джонни уже переступил порог большой спальни-ночлежки. Тут тянулись и гамаки, так привычные матросам, и простецкие ящики, до которых невозможно прикоснуться, не оставив занозы. Каждый постоялец ночлежки смягчал свою участь, как мог, подкладывая тряпье или солому для мягкости. В одном из таких ящиков, в самом дальнем углу, где по стене тянулись полосы неприкосновенной плесени, лежала девушка, крепко поджав к животу колени руками. Лицо было скрыто волнами черных волос, у нее были такие же тугие вороные кудри, как и у Джонни.
– Эй, нам пора, – тихо прошептал он, касаясь плеча спящей.
Девушка вздрогнула и резко открыла глаза. Она мучительно простонала и потерла шею.
– Подождет эта карга, – пробурчала девушка и перевернулась на другой бок.
Глаза закрылись сами собой.
– Плевать мне на нее, – так же тихо продолжал Джонни, заботливо гладя соню по голове. – К черту это все. Рей, сестренка, нам пора, мы уходим.
Брови Рей нахмурились, глаза приоткрылись. Она привстала на локте и уставилась на брата.
– Что ты говоришь? – спросила девушка, протирая глаза.
Джонни обхватил ее голову и осторожно приблизился, уткнувшись лоб в лоб.
– Помнишь, как тебе было страшно тут ночевать? – шепотом спросил Джонни. – Помнишь, как мы сидели в обнимку, чтобы согреть друг друга? Помнишь, я говорил, а ты не верила?
– Что? О чем ты? Боже, орленок, у тебя жар? – обеспокоенно бормотала Рейчел, отстраняясь от объятий брата.
Она увидела его широкую, добрую и беззаботную улыбку, в которой нет-нет, да и мелькала лукаво коварная радость от того, что он и сам не верил в свою правоту, но все же выиграл спор.
– Я говорил, что отец за нами приедет? – с прищуром спросил Джонни.
Глаза Рейчел в удивлении расширились, грудь под сорочкой заходила в трепетном волнении.
– Нам пора, – торжественно кивнул Джонни.
Во взволнованном состоянии близнецы собирали свои пожитки. Да и собирать-то не особо что было. Они изредка обменивались короткими взглядами и то и дело не сдерживали себя от того, чтобы крепко-крепко обняться, радуясь свершившемуся чуду.
Тем временем Норрейс и Дрейк мельком следили за тем, как седлают на двух лошадей больше.
– Сукин ты сын, Норрейс, – Дрейк сплюнул себе под ноги горький табак.
– Я сделаю вид, что не слышал тебя, ибо у меня хорошее настроение, – предупредил Джон. – Но следи за языком. Вот тебе, дворовый пес, повезло попасться на глаза Михелю – так ты до сих пор его почитаешь, паче чем отца и мать! Поди, он и впрямь дал тебе больше, чем твои старики, так а чем я хуже? Да, не искал мальчишку. Да и не знал, что он вообще есть!
– Так признай его, – пожал плечами Френсис. – Его и дочурку, которую он сейчас приведет.
– Ты сам говоришь – он вор. Ну, по крайней мере, пока что. Да и как его винить-то? Случая иначе проявить себя у него-то и не было, – Норрейс поднял указательный палец. – И вот же он, случай-то этот самый, я ему и предоставлю.