Для нее.
Ради нее.
Разве не в этом счастье?
И Дикарь внутри воет, то ли от отчаяния, то ли проваливаясь в безумие. Гремят барабаны, заглушая вой. И алой точкой вспыхивает след прикосновения.
Во рту горечь чужой крови.
Он и забыл.
И о нем, и о буром осколке, что впивается в грудь, проплавляя кожу. Боль столь сильна, что Миха с трудом сдерживает стон.
— Надо же, еще и сопротивляется! — ее голос подобен грому и вместе с тем Миха стонет от счастья, что позволено ему слышать этот голос.
Этот стон заглушает другой.
Горит грудь.
Горит голова. Горит он весь, наполненный этой вот отданной кровью. И барабаны. Миха забыл и про них. Уже забыл. Дикарь внутри мечется, но он совершенно бессилен.
— Ничего, дорогой, сейчас мы все исправим, — она подходит.
От ее рук пахнет лесным вереском и еще другими травами. Болотом. Смертью. И сами эти руки отвратительно холодны.
Притягательно холодны.
— Не надо, не мучай себя.
— Миара! Стой!
Голос-окрик, в котором слышится отчаяние. И голос-то знаком.
— А вот и ты, братец. Нашелся. Перестань. Нельзя же, чтобы такая игрушка пропала, верно?
Она заглядывает в глаза. В самую суть. И губы касаются губ, поцелуй её — яд, и понимания этого достаточно, чтобы очнуться.
Всего на долю мгновенья.
Но за мгновенье можно сделать многое. И руки вскидываются, пальцы сминают тонкую ткань платья, чтобы сомнкнуться на горле. Их, эти пальцы, сводит судорога. И пойманная женщина хрипит, теряя всякую привлекательность. Она бьется рыбиной, которую вытащили из глубин морских. И губы немо разеваются, пытаясь сделать хоть один глоток воздуха.
Нет.
Нельзя.
Или она, или Миха. Сознание смывается волной ужаса, и Дикарь вновь кричит, а Миха… Миха смотрит, как уходит жизнь. Это тоже красиво.
И еще немного жаль.
Боль, его пронизывающая, становится невыносимой, и он кричит. Его крик мешается с хрипом женщины, которая тоже обречена.
На плечи наваливаются.
Кто-то.
Извне.
Тянут. Бесполезно. Миха держится. И держит.