Соблазны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Телефон зазвонил в три часа ночи. Звонила Пупсик. Пусть Хелена приедет. Сейчас. Немедленно. Все бросит, надо подруге помочь! А может, она занята? Уж не со шведом ли? Хелена оделась. Оставила записки на своей кровати и у двери соседней, бабушкиной квартиры. В записках — телефон Пупсика. Если одна из дочек проснется и станет ее искать. Пупсик жила на Каролиненгассе. В четвертом районе. Около Бельведера. По набережной Франца Иосифа и Рингу Хелена доехала до Принц-Ойгенштрассе. Вблизи центра на улицах попадались машины. В девятнадцатом районе и дальше, в четвертом, на улицах — никого. Перед турецким посольством стояла патрульная машина. На углу Каролиненгассе и Принц-Ойгенштрассе. Полицейские проводили глазами машину Хелены. Хелена спросила себя, что ждет ее на этот раз. Голос Пупсика звучал спокойно. Таинственно. Укоризненно. Но говорила она вполне связно. Печка в машине начала греть только у Шведской площади. Промерзнув до костей, Хелена быстро поднялась по лестнице на Каролиненгассе, 9. Ключ от дверей подъезда у нее был. Для таких вот случаев. Домофона нет. Даже дверных звонков. Если собираешься к Пупсику, нужно прежде позвонить по телефону. Если ты недостаточно ловок, чтобы попасть камешком в окно шестого этажа. Дверь квартиры не заперта. Дверь в комнату Софи — настежь. Хелена вошла. Няня-таиландка сидела в углу за кроваткой Софи. Сжавшись в комочек на полу и глядя на Эбнера. Карл Эбнер, антиквар, стоял у детской кроватки и сверху вниз смотрел на Софи. Горел ночник, белокурые детские волосы блестели в его свете. Ребенок спал. Эбнера качало. Напуганная таиландка не спускала с него глаз. Она с облегчением улыбнулась Хелене и встала. Хелена приложила палец к губам. Взяла Эбнера за руку. Эбнер тихонько рыгнул. Хелена погасила лампу. Выпроводила няню из комнаты и закрыла дверь. Эбнер вознамерился вернуться в детскую. Крепко ухватив за руку, Хелена повела его по коридору. Таиландка юркнула в свою комнату. Эбнер собрался за ней. Хелена его не пустила. Таща Эбнера за собой, она отправилась на поиски Пупсика. Они обнаружили ее в ванной. Пупсик сидела в ванне. В облаках пены. В ванну лилась горячая вода, почти кипяток. Пупсик говорила по телефону и терла себе спину щеткой. Эбнер стал раздеваться. Он аккуратно складывал одежду на табуреточку. Очень обстоятельно. И при этом качался. Раздевшись, он влез в ванну, напротив Пупсика. Пупсик говорила по телефону. Она махнула Хелене щеткой. Хелена прошла на кухню и села к столу. Кухонное окно выходило во двор-колодец. Все остальные окна — темные. Хелена с удовольствием выпила бы кофе. Или еще чего-нибудь горячего. Она вернулась в ванную. Эбнер уснул в ванне. Голова его свесилась прямо в пену. Пупсик говорила по телефону. Повсюду раскиданы резиновые звери. Все в ванной — в зверушках. Полотенца, мыло, зубные щетки, стаканчики, губки, расчески, щетки, кафель. Кругом Микки Маусы, Дональды Даки, Тики, Трики и Траки. Слоны. Утки. Обезьянки. Все для Софи. Хелена спросила Пупсика, знает ли та, что Эбнер был в комнате ее дочери. Разбудил таиландку. К счастью. Знает или нет? Пупсик сказала в телефон: "Сейчас я дам тебе того, кто подтвердит, что его здесь нет". Она протянула Хелене трубку. Хелена взяла ее, мокрую, покрытую пеной. "В чем дело?", — спросила она. "Я знаю, что он там. Знаю. Я. Знаю. Чувствую. Я это чувствую. И вы не знаете, что делать. Вы ничего не знаете. Больше ничего. Но. Совсем другие дела. Совсем другие дела еще будут. Вот увидите. Вот еще увидите. Я тебе обещаю. Вы. Вам не отобрать у меня Джека. Не вам. Никому. Можете себе…" Женщина говорила быстро. И монотонно. Словно сама с собой. "В чем дело? Что стряслось?" Пупсик продолжала тереть себе спину. Хелена держала трубку на расстоянии вытянутой руки. "Это та ненормальная из Зальцбурга, — произнесла Пупсик. — Это из-за Джека". — "Та самая Софи?" — спросила Хелена. "Да. Та придурочная". Хелена сказала в трубку: "Но… Алекс. Алекса нет? Нет его там?" Минуту в трубке было тихо. Потом голос вновь забубнил. Захлебнулся. Сорвался на крик. "Пошли вы со своим Александром. Провалитесь. Пусть отваливает! Наконец! Чтоб вам всем…" Хелена снова отставила трубку от уха. Пупсик лучезарно ей улыбнулась. Из трубки доносилось: "Джек. Джек. Ты мне нужен. Джек. Если не приедешь, то! Я это сделаю. Просто возьму и сделаю…" Открылась дверь в спальню Пупсика. Вошел высокий мужчина с пепельными волосами. Пупсиков китайский халат не доставал ему до колен. Он чистил ногти охотничьим ножом. Взял у Хелены трубку. "Хорош, киса, — сказал он. Спокойно. Дружелюбно. — Возьми себя в руки. А то дождешься. Когда вернусь". Голос в трубке прервался. Всхлипнул. Закричал. Мужчина положил трубку на пол. Поднял глаза на Хелену и ухмыльнулся. Трубка осталась на полу. Голос все звучал. Тоненько. Мужчина вытащил Пупсика из ванны. Всю в пене. Обнял ее. Взглянул через плечо на Хелену и спросил: "Она тоже будет?" А Пупсик сказала: "Хелена. Позволь представить тебе господина Нимайера. — Она рассмеялась. — Джека. Его Джек зовут. Как Потрошителя". Голос у нее был счастливый. Она встала на край ванны. Мужчина поднял ее. Метнул нож в светлую стенную панель за ванной. Нож вонзился в дерево. Над головой Эбнера. Мужчина взглянул на нож. Потом поднял Пупсика. Целуясь, они скрылись в спальне. Эбнер потихоньку сползал на дно ванны. Хелена выдернула затычку и закрыла воду. Вышла. Трубка безмолвствовала. Хелена тщательно заперла все двери и поехала домой. Она отсутствовала не больше часа.

Алекс позвонил в воскресенье. После обеда Хелена прилегла с книжкой и уснула. Сначала она не поняла, кто звонит. "Да я! — воскликнул Алекс. — Зеленый человечек". Зеленым человечком Алекса прозвали девочки. Потому что, заезжая за Хеленой, он все время надевал толстую зеленую тужурку альпийского горца. Да. Ему вот подумалось, не увидеться ли им. Он уж вчера пытался. Да никого не было. "Мы гуляли", — сказала Хелена. Ну да. Почему бы и нет. Почему бы и не увидеться. Прямо сегодня? Хелена заколебалась. Работа. Надо выспаться. Но она дала себя уговорить. В восемь. Да. Пусть он позвонит снизу. Она спустится.

Швед позвонил в четыре. Не будет ли она свободна вечером? Хелена отказалась. Ей надо выспаться. Работа. "Да? Жаль", — произнес он. Потому что он уезжает обратно в Милан. "Да. Счастливого пути", — сказала Хелена. "Почему?" — спросил швед. "Ну, в Милан. Это же далеко". — "Ах, это. Да. Конечно!" — рассмеялся он.

Хелена приготовила девочкам ужин и приглядела, как они чистят зубы и купаются. Раздумывая тем временем, стоит ли мыть голову. Что Алексу нужно? Они не говорили после того звонка, в августе. Хелена вымыла голову и надела свое единственное приличное платье. Платье от Бальмена было подарком тетушки к тридцатилетию, которое пришлось на прошлое Рождество. Тетя Адель сказала: пора тебе становиться элегантной. Хелена предпочла бы деньги. У нее даже туфель к этому платью не было. Она снова прилегла. Девочки бесились в детской. Бабушка сидела в гостиной и смотрела телевизор. Хелена аккуратно собрала свои длинные волосы и разложила их по подушке. Сзади они еще не высохли. Хелена прижалась к подушке. Чтобы не застудить голову. На мгновение ощутила, как тело полнится огромной усталостью. Подумала: больше никогда не встану. В ту минуту и это было ей безразлично. Лежать. Думала она. Не вставать. Просто не вставать. Потом позвонил Алекс, и она вскочила. Поправила волосы. Взяла пальто. Всех поцеловала на прощание. Добилась обещаний скоро лечь спать. И ушла.

Алекс ждал на улице. Хелена никак не могла сообразить, как с ним поздороваться. Они стояли лицом к лицу. "У тебя новая машина?" — спросила Хелена. Алекс разъяснил ей все преимущества своей новой "субару". Потом они со смехом обнялись. Смеялись над глупым диалогом. Смеялись, словно и не было телефонных разговоров в августе. И месяцев, когда Хелена ждала его звонка. Они отправились в ресторан. В "Каменную сову". Алекс заказал ужин и вина. Блюда и напитки всегда выбирал Алекс. Хелена спросила, что он поделывает. Почему в Вене? Разве он больше не живет в Зальцбурге? У Алекса в Вене дела. И в Зальцбурге он больше не живет. А что она поделывает? Завела ли любовника? Развелась наконец? Хелена механически ела и пила. Не чувствуя вкуса. Мелькнула мысль о детях. Не позвонить ли домой? После десерта она спросит Алекса. На десерт он заказал фирменное парфе. С нугой. Хелена глядела в тарелку и ковыряла мороженое. Не могла придумать, как начать вопрос. Ни слова. Ни предложения. И неизвестно, не будет ли слишком дрожать голос. Или же хрипеть. Она подняла глаза. Алекс наблюдал за нею. Они смотрели друг другу в глаза. "Не могу сказать тебе. Я и сам в общем-то не знаю, почему, — произнес Алекс. — И раскаиваюсь. Поверь мне". Алекс заказал две граппы. "Ты по-прежнему любишь это бурое пойло?" — спросил он. Больше всего Хелене хотелось поплакать. Тихонько, про себя. Но одновременно она чувствовала себя легко и от всего независимо. Выпила свою граппу. Алекс расплатился. Они вышли из ресторана. Хелена забралась в машину. Молча сидела рядом с Алексом. Не спрашивая, куда они едут. Алекс остановился у дома в верхнем конце Принц-Ойгенштрассе, почти у Южного вокзала. Помог выйти. Рядом со входом висела маленькая латунная табличка с надписью "Пансион «Монополь»". Алекс позвонил и что-то сказал в домофон. Хелене подумалось: вот бы видела ее сейчас Пупсик! Как она входит в дом свиданий. Словно делает это каждый день. Открывший дверь мужчина оглядел их обоих. Хелена изо всех сил старалась держаться непринужденно. Алекс сунул мужчине в руку несколько купюр. В выложенном плиткой холле с мраморными стенами появилась горничная. В черном платье, черные чулки и туфли, белый фартучек и белый кружевной чепчик. Старая и жирная. Проводила их в комнату. Все белое. Стены, панели, кровать, туалетный столик, потайная дверь в ванную. Полотенца в ванной, сказала женщина и отворила дверь туда. Не угодно ли господам чего еще. Бара в комнате нет. Алекс вопросительно взглянул на Хелену. "Наверное, сейчас следует выпить шампанского". "Или? — спросила Хелена. — Я хочу апельсинового соку". Женщина пожала плечами. Алекс заказал и апельсиновый сок тоже, женщина удалилась. Хелена села на кровать. "Нам непременно надо дождаться сока?" Алекс опрокинул ее на кровать и склонился над ней. "Этой женщине все абсолютно безразлично", — прошептал он. Но все же когда прибыл апельсиновый сок, Хелена села и пригладила волосы. Женщина поставила сок на туалетный столик: "Двести шиллингов. Сударь". Алекс вытащил деньги из пиджака и запер за ней дверь. Хелену вновь потянуло поплакать. Она рассмеялась. Потом все было очень просто. Словно вернулся прошлый июль. Или июнь. Май. Алекс, как всегда, не давал прикидываться. Он так долго ласкал ее языком, что не оставалось иного выхода, кроме оргазма. Потом он усадил ее на себя и, пока она на нем скакала, кончил. Как тогда, он долго не отпускал ее. Хелена внезапно вынырнула из глубокого сна. Три часа ночи. Алекс спал. Хелена стала одеваться. Алекс проснулся, когда она искала в постели свое белье. Сонно спросил, с кем она спала в последнее время. Она как-то изменилась. Проснулся. Потом начал одеваться. Хелена молча собиралась. Ей хотелось в свою постель. Ей хотелось, чтобы он не спрашивал того, о чем спросил. Ей не хотелось думать об этом. Она ничего не сказала. Они вышли из комнаты. Никого не встретили. Потом Хелена не смогла дольше сдерживать слезы. Сидела в машине, чувствуя, как они катятся по щекам и высыхают на шее. У дома Алекс хотел что-то сказать. Но Хелена выскочила из машины и бросилась к двери. Алекс тоже вышел и собрался что-то крикнуть вслед. Она в величайшей спешке заперла дверь. Взлетела в квартиру. Дети спали. Все в порядке, гласила бабушкина записка. Прямо в платье Хелена рухнула на кровать.

Пупсик позвонила Хелене на работу. Не пообедать ли им вместе? Они встретились в кафе "Прюкль". Пупсик ничем не выделялась. В джинсах и пуловере. Она была одна. Заказала шампанского. "Ты должна меня поздравить, — сказала она. — Я выхожу замуж". Хелена уставилась на Пупсика: "За кого?" — "За Джека. Разумеется". Официант принес Хелене кофе с молоком. Пупсик курила. Она понемножку подливала себе шампанского из бутылочки, тут же выпивала. И подливала еще. Глядя на Хелену с торжеством. Казалось, ее ненакрашенные глаза расплываются за стеклами очков. Хелена ничего не говорила. Знала, что должна произнести нечто, подходящее к случаю. Разделить радость. Но на память приходило лишь, как Пупсик отговаривала ее от всех мужчин и любого нового замужества. Именно Пупсик вправила ей мозги. Когда Алекс предложил искать квартиру, чтобы жить вместе. Съехаться. "А дети? — спросила тогда Пупсик. — А твоя свобода? Теперь-то наконец ты свободна". Хелена задала Пупсику те же вопросы. "А Софи? А твоя свобода?" Пупсик опять налила себе капельку шампанского. Улыбнулась в бокал. "Да, Пупсик, — сказала Хелена, — подумай, будешь ли ты счастлива". Пупсик продолжала улыбаться в бокал. Хелена откинулась назад. Они сидели за одним из столиков у окна, выходящего на Ринг. Голые ветки каштанов на фоне свинцово-серого неба. В кафе горели большие хрустальные люстры по моде пятидесятых годов. Все столики заняты. Гардеробщица обходила зал и собирала пальто. Хелена сказала ей, что сейчас уходит. И ей тут же стало стыдно лишать женщину пяти шиллингов платы за гардероб. Но обеденный перерыв у нее — всего полчаса. "Приглядишь сегодня за Софи? — справилась Пупсик. — Таиландка от меня сбежала". — "Когда?" — спросила Хелена. Ей не хотелось. "Только разочек. — Пупсик вертела бокал. — Ты же никуда не собираешься вечером". Можно было бы что-нибудь соврать. Но Пупсик всегда знала, что правда, а что — нет. Хелена не умела врать. Даже фрау Шпрехер в конторе тут же ловила ее на отговорках. "Почему бы тебе не остаться дома?" — спросила Хелена. Пупсик удивленно взглянула на нее: "Но. Хелена. Первый раз я тебя о чем-то прошу. Один-единственный разочек. А потом!" Хелена согласилась. В девять она будет на Каролиненгассе. Раньше не получится. Собственно говоря, Пупсик может привезти Софи к ней. У них девочка и переночевала бы. И ее детям компания. "Хелена! У тебя же есть бабуля, — сказала Пупсик. — А у меня никого нет. Ты знаешь, что это значит. И знаешь, что Софи не уснет, если она не дома". — "Ну ладно". Хелена положила рядом с пустой чашкой сорок шиллингов. Поцеловала Пупсика в щеку. Для этого пришлось низко нагнуться. Пупсик тут же опять налила себе капельку шампанского. В цветочном магазине на Ринге Хелена купила букет тюльпанов. По пути на Фердинандштрассе. На работу. Там она отдала цветы фрау Шпрехер. Это ей. Фрау Шпрехер удивилась. "Кстати, фрау Гебхард, — сказала она Хелене, — Вас искали. Некий г-н Эриксен. Или Эриксон. Я сказала, вы вышли". Хелена села за свой стол. Г-н Надольный отсутствовал. Дверь в его кабинет открыта. Хелена принесла себе из кухни кофе. Швед звонил сюда. Надо его спросить, откуда у него телефон. Значит, он звонил из Милана. Хелена занялась письмами. Когда г-н Надольный вернулся после одного из своих затянувшихся перерывов, папка с бумагами на подпись лежала у него на столе. Надольный был в дурном расположении духа. Тут же потребовал кофе. И Хелене следует сходить за бутылочкой ундерберга в лавку за углом на Чернингассе. Плохой знак. Обычно до бутылочки ундерберга доходило лишь к пяти часам. Покупать про запас Хелене запретили. Она должна ходить в лавочку за каждой бутылочкой. Несколько бутылочек Хелена держала в своем шкафчике в гардеробе. Она взяла одну и присела на лестнице. На пятнадцать минут. Глядела в окно. Из него видно колесо обозрения. По лестнице никто не ходил. Все ездили на лифте. Через четверть часа Хелена вернулась в контору. Поставила бутылочку ундерберга и стакан воды на поднос. Ставя поднос г-ну Надольному на стол, сказала: "Ваше здоровье!"

Хелена приготовила детям горячий ужин. Картофельное пюре и шницель для Барбары. Катарина мяса не ест. Зашла в магазин по дороге с работы. У "Майнля" на Гимназиумштрассе задержался у выхода больной мужчина. Лицо у него изжелта-серое. По лицу тек пот. Капал на шею. Шея блестела. Мужчина силился сглотнуть. Поэтому его шея все время судорожно дергалась. Он задыхался. Стоял, прислонившись к стене. Упершись в нее руками. Сползал по стене. Снова перехватывал руками повыше. Руки оставляли на грязной белой стене возле стола, где укладывают покупки, темные пятна. Хелена спросила кассиршу, что стряслось. Чем помочь. Женщина пожала плечами. Проворчала что-то вроде: "Мог бы и другое место найти, для такого-то". Она продолжала пробивать Хеленины покупки. Вся ушла в это дело. Будто ее обидели. С упреком. Хелена подошла к больному и спросила, не хочет ли он прилечь. Не принести ли одеяло. И наверное, где-нибудь есть носилки. Ведь в магазине работает больше десяти человек. А в этом случае инспекцией по труду предписано иметь носилки. Появился администратор. Курт Биндер, как было написано у него на груди. Сказал: "Сейчас будет «скорая»". Подошла пожилая дама в спортивном костюме, кроссовках и куртке и спросила, не помочь ли. Нет. Больной не хотел ложиться. Не мог. Качал головой. Задыхался. Опирался о стену. Соскальзывал. С носа у него тек пот. Хелена ушла. Она тащила к машине две тяжелые сумки с покупками. Машина стояла на Штернвартештрассе. Она услышала сирену "скорой помощи". Как всегда, чуть не расплакалась от ее воя. Сжалось горло. По дороге на Ланнерштрассе, докуда было совсем близко, она вдруг поняла, почему мужчина так прижимался к стене. И не хотел ложиться. Он наделал в штаны. Хелена долго сидела в машине у своего дома. Невыплаканные слезы комом стояли в горле. Словно она проглотила чересчур большой кусок яблока.

После еды Хелена усадила девочек к себе в постель и стала им читать. Они потребовали «Пойдем искать клад». Как всегда, полагалось задержаться на том месте, где львенок и тигренок далеко-далеко ушли от дома. Совсем-совсем одни. Они обсудили злоключения львенка и тигренка. Поскольку все знали, что книжка кончится хорошо, то для зверят выдумывались самые страшные приключения. А что было бы, если бы львенка разлучили с тигренком? Хелена разрешила детям спать у нее. Попозже заглянет бабушка. Девочки могут ей позвонить. А почему она едет к Софи? Почему Софи не может просто приехать к ним? "Ну Барбара, — сказала Хелена, — ты же знаешь. Софи намного младше тебя. И они столько переезжали за последние два года. Сперва в Англию. Потом из Англии в Вену. А в Вене она жила уже в четырех квартирах. Папа-то с ними не живет". — "Наш тоже с нами не живет", — сказала Катарина. "Да. Но у нас есть бабуля. А у Софи — только ее мама. А новая няня опять ушла. Нет. Я не знаю, почему. Но она ведь издалека. И никогда не учила наш язык. Должно быть, соскучилась по дому. Или не поладила с тетей Пупсиком. Не знаю. А теперь — спать. Завтра в школу. Спите, котятки. Я потом позвоню. Хорошо? Позвонить? Ладно. Как приеду — сразу позвоню. А потом вы уснете. А я скоро-скоро вернусь. Хорошо?" Хелена поцеловала девочек. Она пошла к бабушке и спросила, все ли в порядке. Она хочет поблагодарить за заботу о девочках. Старушка явно плакала. Грегор звонил. Она спросила, в чем дело. Где он живет? Она хочет знать, где он живет. Она решилась спросить. Наконец. Она. Она мать, и ей нужно знать, где он живет. Она женщина старая. В любую минуту что-нибудь может случиться. И как же тогда сообщить ему. Но. Грегор бросил трубку. Говоря с ней. Своей матерью. Просто бросил. Старуха снова заплакала. Хелене бы сказать ей, что она сама его испортила. Подбирала с пола его трусы и выполняла все желания. Считала его таким замечательным. Разумеется, он решил, что он — само совершенство. Что он всегда и во всем прав. Но Хелена слишком устала, чтобы препираться. Да старуха бы ничего и не поняла. Хелена поцеловала ее в щеку и ушла. По дороге на Каролиненгассе ее захлестнули ярость и бессилие. Она тоже не знает, где живет Грегор. Пупсик посоветовала выследить его. А она бы помогла. Это очень просто. Никто никогда не замечает, что за ним следят. Но Хелене не хотелось знать, где он живет. Если он не говорит, так что ей за дело.

Когда Хелена пришла, Пупсик была уже готова. Софи сидела в пижаме на Пупсикиной кровати. Она играла ее украшениями. Пупсик стояла перед зеркалом в золоченой раме и румянилась. В платье от Миссони. Она надела контактные линзы. Затейливо уложила волосы. Она крикнула Софи, чтобы та нашла ей три кольца с зелеными камнями. Хелена позвонила девочкам и пообещала скоро вернуться. Софи путалась в клубке, в который превратила цепочки, броши и пряжки. "Софи! — крикнула Пупсик. — Маме пора. Зеленые. Зеленые камни. Ты же знаешь, что такое зеленые". Софи со смехом рылась в побрякушках. Хелена присела рядом. Стала складывать украшения в шкатулку. Она говорила, какого цвета камни, а Софи повторяла за ней. "Слушай, Пупсик. Тут нет никаких колец", — произнесла Хелена. "Быть не может! — вздохнула Пупсик. — Тогда они где-нибудь в постели". Хелена пересадила Софи в кресло и принялась искать в постели. На двуспальной кровати громоздились подушки и одеяла. Хелена по очереди поднимала их. Встряхивала. Прощупывала швы. И складывала на пол. Софи забралась в груду подушек и хихикала от удовольствия. Простыня — в пятнах. В матрасе не было складок, куда могли бы завалиться кольца. Пупсик побледнела. Плюхнулась на пол и залезла под кровать. Рылась и копалась там. И все время ругала Софи. Она делает для этого ребенка все. И вот благодарность. Ее кольца с изумрудами. Единственная ценность, полученная от отца. И вообще последняя ценность. Как полагает этот ребенок, на что они будут жить дальше? Одной из причин сегодняшнего выхода стала как раз необходимость оценить кольца. У друга ее друзей. Ювелира из Граца. Но под кроватью колец не было. Софи расплакалась. Хелена взяла ее на руки. Софи заревела. Пупсик вылезла из-под кровати. Прикрикнула на Софи. Залезла ей в рот — нет ли колец там. Она их не проглотила? Софи не хотела сидеть на руках у Хелены. Она хотела к Пупсику. Пупсик вытряхивала ящики. Понеслась в ванную. Все ее платье было в пыли. Волосы растрепались. Громко вскрикивая, Пупсик снова уложила волосы. Хелена почистила ей платье. Потом Пупсик ринулась к двери. Крикнув на прощание Софи, что больше не желает ее видеть. Снова подскочила к ребенку, стиснула его в объятьях и умчалась. Хелена отнесла Софи в ее комнату. Софи хныкала. Несколько часов кряду. Стоило Хелене направиться к двери, как хныканье превращалось в рев. Софи было никак не успокоить. Хелена была почти готова отшлепать ее. Измученно присела в кухне. Выпила водки. Потом Софи устала. Зазвонил телефон. "Алло, кто это?" — спросил женский голос. Хелена опустила трубку. Софи снова принялась звать маму. Звонившая женщина — это была та самая Софи из Зальцбурга. Хелена была в этом уверена. Надо было спросить ее об Алексе. Как все было. С ним. Маленькая Софи тихонько всхлипывала. Хелена снова присела к ней. На этот раз девочка позволила взять себя за руку. И потребовала кока-колы. Хелена не считала, что это — подходящий напиток для четырехлетнего ребенка. В одиннадцать-то ночи. Но принесла ей колу. Разбавив минералкой. Обрадовалась, что ребенок пьет. И снова может с ней говорить. Софи вспотела и возбудилась. Но потом все же уснула. Не зажигая света, Хелена присела к окну в гостиной. Она смотрела вниз на улицу. Уже потеплело. Она открыла окно и высунулась наружу. Машин почти нет. Люди возвращались по домам. Старуха из дома наискосок тоже высунулась в окно. Хелена прилегла на диван. Задремала. Пупсик вернулась во втором часу. Она привела гостей. Одного театрального критика с женой. Хелена немного знала их. И еще две пары. Хелена услышала, как они шумят в коридоре. Она знала: они заметят, что она спала. Не хотелось, чтобы ее застали такой. Компания вошла в гостиную. Пупсик сказала гостям, что это — няня и чего бы им выпить. Хелена вышла и прошла в комнату Софи. Девочка спала. Хелена подождала, пока все не соберутся в гостиной. Потом ушла. На площадке она еще услышала, как жена критика обсуждает обстановку. Она находит квартиру слишком дорогой. Хелена придерживала входную дверь, пока та с тихим щелчком не захлопнулась. Поспешила к машине. Хелена была в ярости. Чувствовала себя униженной. Пупсик позволила этому типу украсть свои изумрудные кольца. А потом орала на ребенка. Бросила девочку в истерике. На нее бросила. А потом — "Это няня". Пупсик даже не спросила, не хочет ли она тоже чего-нибудь выпить. Хелена включила радио на всю громкость. Ритм диско подгонял ее. Дома звонил телефон. Она выдернула шнур из розетки и пошла спать. Подвинула Барбару на середину двуспальной кровати. И легла с детьми. Пахло детским мылом и какао. Должно быть, бабушка сварила. Наверняка девочки потом не почистили зубы. Снова придется говорить об этом со старухой. Засыпая, Хелена вспомнила: она ничего не узнала об Алексе.

На другое утро у Хелены болела голова и ломило все тело. Как будто грипп начинается. Встав в ванной на весы, она обнаружила, что похудела на килограмм. Дети шумели. Они прыгали по кровати и визжали. Хелена призвала их к порядку: поторапливайтесь-ка и одевайтесь. Потом она сварила всмятку яйца и приготовила гренки. Как для воскресного завтрака. Чтоб загладить вчерашнее. Хелене казалось, что ее шатает. За завтраком Барбара сказала, что бабушка просит заплатить за телефон. "Почему же она мне не сказала. Я ведь была у нее. Вчера". Бабушка всегда сама платила за телефон. Говорила, это ее вклад в хозяйство молодых. А она все для них делает. Она ведь и половину своей квартиры им отдала. И ходит теперь по черной лестнице. Но все для молодых, она всегда так говорит. С тех пор как Грегор тут больше не живет, она начала требовать деньги за телефон. Она хотела, чтобы Грегор платил. "Да. Мы такие дорогие стали. Бабуля говорит. С тех пор, как нет папы". Барбара с удовольствием пила какао. Хелена почувствовала, как заколотилось сердце. Как забилась в висках кровь. Головная боль превратилась в мигрень. "Мойте руки и рты. Пора в школу". Хелена заперлась в ванной и достала свечи от мигрени. Вводя свечу, глядела в зеркало. Смотрела себе в глаза. Увидела, как на миг расширились зрачки, когда свеча вошла. Потом она закрыла глаза и прислонилась лбом к зеркалу. Сказала себе: это просто месячные. Месячные должны прийти через два дня. Она села на край ванны и положила голову на край раковины. Прижала лоб к холодному фаянсу. Потом в дверь заколотили дети. Мыть руки и рты. Хелена отвезла девочек в школу. Свеча начала действовать. Перед школой она поцеловала детей и подождала, пока те не вошли в школьные ворота.

Швед позвонил на работу. "Некий господин Эриксон, — сказала фрау Шпрехер. — Он говорит, что звонит из Милана". Не найдется ли у Хелены в субботу времени. Да? Он снова будет в Вене. В восемь часов. В кафе "Захер". Он рад. В это время в кафе никого нет, и можно спокойно поговорить. А потом пойти ужинать. Звонок из Милана произвел впечатление на фрау Шпрехер. Хелена остановилась в приемной и выслушала, как ветеринар мучает кота Шорши. Потом фрау Шпрехер спросила, что это за господин из Милана. "Музыкант", — сказала Хелена. Она прошла в свою комнату. Села. Сидела. Алекс теперь уже наверно не позвонит.

Посудомоечная машина сломалась. Хелена включила ее перед уходом. После работы ее ждал потоп на кухне. Грязная серая вода покрыла весь пол. Хелена стояла на пороге. Под пенистой мутной водой пола не видно. Хелена закрыла кухонную дверь и пошла в спальню. Легла на кровать. Она знала, видела, как будет вытирать пол. Собирать воду тряпками. Выжимать тряпки в ведро. Вытирать пол насухо. Мыть его чистой водой. Как на следующий день она позвонит в службу ремонта фирмы "Миле". Она спустится к фрау Бамбергер. Спросит, есть ли протечки. Уведомит страховое агентство. Она все сделает. Потом. Но сперва. Лежа. На кровати. Уставившись в потолок. Хелена спрашивала себя, когда ее высосет внутренняя пустота. Когда наконец сломаются ребра и, плоская, как лист бумаги, она не сможет больше дышать. Хелена лежала. Ждала усталости. Той усталости, которая поднимается, когда кажется, что на этом все могло бы и кончиться. Сперва она хотела повеситься. Или застрелиться. Или распороть себе ножом живот и глядеть, как вываливаются кишки. Как в том кино у молодого солдата в самолете. Сейчас ей хотелось лишь подышать напоследок. Уснуть. Лежать и тонуть. Лежа. Вытянувшись. Отвернувшись от всего. Так. Теперь навести порядок в квартире. Первым делом — избавиться от посуды. Расколотить о кухонный пол бабушкин веджвудский сервиз, предмет за предметом. Найти в подвале топор и изрубить бидермайеровский письменный стол. Как поступить с детьми — не очень понятно. В скверные минуты она воображала, что даст им снотворного. Целую коробку держала наготове в верхнем ящике письменного стола. Там, куда девочкам не добраться. Она возьмет их на руки. Справа — Барбара. Она тяжелее. Слева — Катарина. А потом она прыгнет. Куда-нибудь глубоко, и последнее, что она ощутит, будут два теплых детских тельца. Но такого выхода быть не может. У нее нет права распоряжаться детьми. Стало быть — и собой тоже. Она чувствовала себя вдавленной в жизнь. Она знала, почему все так. И кто какую роль играет. И о чем не нужно думать и размышлять. И о чем думать нужно. И на что нельзя надеяться. И ничего не помогало. Придется пойти на кухню и собирать тряпкой холодную, грязную, жирную воду. Дурно пахнущую, вонючую воду. Выжимать тряпку. Выливать воду в унитаз. Хелена пошла в гостиную и выпила прямо из бутылки глоток бурбона. Как средство против тошноты.

Хелена отнесла платье от Бальмена в срочную чистку Штросса на Пратер-Хауптштрассе. Подходящие к этому платью туфли она видела в магазине "Магли" на Штефансплац. О покупке нечего было и думать. Скоро Пасха, а девочкам не куплено ни единого подарка. По дороге из чистки обратно на работу она снова думала, как говорить с Грегором. О деньгах. В начале января она хотела забрать свою кредитную карточку. Как всегда, поехала в филиал "Австрийского кредита" на Шоттенгассе и подошла к стойке, где работала знакомая кассирша. Та заглянула в бумаги и сказала, что для нее ничего нет. Как же так, спросила Хелена. И улыбнулась. Понимающе. Потому что в документах не обязательно все должно быть правильно и каждый может ошибиться. И эта карточка. Она ведь ее. Это ведь общий счет. "Да. Вы получите ее, когда будет подпись владельца счета. А ваш муж не подписал". Больше Хелена ничего не сказала. Выбежала из банка. До Фрайунга чувствовала, как горит лицо. И при воспоминании, как снисходительно глядела на нее служащая, а она не смогла держать себя в руках, при этом воспоминании Хелена посейчас чувствовала себя так, словно нужно повернуться и уйти. Хелена не говорила об этом с Грегором. Не могла говорить с ним. Боялась. Грегор заявит ей прямо в глаза, что никакого права у нее нет. Ни на что нет у нее права. Она думала, он вспомнит хотя бы о детях. Но Грегор ничего не делал. А ее долги росли. Маленького жалованья у Надольного ни на что не хватало. Казалось, Грегору безразлично, что с ними будет. Ведь он знал. Она все сделает. Она все сделает правильно. С детьми она все делает правильно. Так он говорил. Но по необходимости. Иначе бы пришлось самому заботиться о девочках. Давно надо было пойти к адвокату. Хелена не понимала, почему не делает этого.

В кафе "Захер" было пусто. Хелена пришла вовремя. Она взяла с крючка у входа швейцарскую газету и села под портретом императрицы Сисси. Заказала кампари с апельсиновым соком, листала газету и ждала. Думала о том, что выглядит хорошо. Платье помогало. Тетя Адель разбирается в таких вещах. Она два раза выходила замуж за богатых и советовала Хелене то же самое. Бой в шапочке, на которой латунными буквами стояло "Отель «Захер»", обходил зал с грифельной доской. Он подошел с ней ко второму одинокому посетителю, сидевшему в углу у входа. Посетитель что-то сказал. Парень покраснел и ухмыльнулся. Он подошел к Хелене. Мелом на доске было написано: "Фрау Гебхард". Хелена прочла имя и взглянула на боя. Потом сообразила. Это ее имя. "Да? — спросила она. — Это я". — "Пожалуйте. К телефону. Сударыня". Хелена пошла за мальчиком. Он повел ее из кафе направо по коридору, потом снова направо. Открыл дверь в телефонную будку. Ей нужно просто снять трубку. Хелена опустилась на красную бархатную скамеечку и взяла трубку. Бой прикрыл дверь. Снаружи не доносилось ни звука. "Да. Слушаю", — сказала она. "Хелена. Это ты?" Она подтвердила. Она не сразу узнала голос. И они не были со шведом на "ты". "Кто говорит?" — спросила Хелена. Она знала, это может быть только швед. Больше никто не знал, где она. И еще спрашивая, она поняла, что швед не придет. На миг перехватило дыхание. Мужчина принялся объяснять, что не может приехать. Она поймет его. Она ведь такая чуткая. У него приступ слабости. Он лежит в постели. В гостинице. Выйти никак невозможно. Хелена почувствовала, что силы покидают ее. Она почувствовала, как опускаются плечи, и оперлась о столик. Сидела, согнувшись над телефоном. Опустить трубку, думала она. Опустить и уйти. Просто опустить и уйти. Домой — и в постель. Дети обрадуются. Бабушка удивится. Она скажет, что разболелась голова и ей нужно прилечь. А потом она разозлилась. Что это за увертки, спросила она мужчину. Как это мило с его стороны — придумать такую уважительную причину. Мог бы просто сказать, что нет времени. "Нет! — перебил он. — Нет. Как ты не понимаешь. Я в ужасном положении. Я страдаю!" Хелена помолчала. "Мне прийти? — спросила она. — И еще: вам необходимо поесть. Если вы чувствуете слабость, вы должны поесть". — "Да", — ответил он. Да. Пусть она придет. Он в отеле "Элизабет". На Вайбурггассе. В Императорских апартаментах. Он скажет портье, что она придет. До скорой встречи. Вскоре. Хелена повесила трубку. Она еще немножко посидела в звуконепроницаемой будке. Этот вечер она представляла себе иначе. У нее не было сил. Отчего она не идет домой? Надо пойти домой. Платье — в шкаф. Почитать девочкам про львенка и тигренка. И спать. Хелена взяла сумочку. Вернулась в зал. Заплатила за кампари. Взяла пальто. На чай она дала мало. Гардеробщица не подала ей пальто.

Пока Хелена ждала в "Захере", прошел дождь. В мокром асфальте отражались фонари перед отелем. Блестели на влажной мостовой Кертнерштрассе. Хелена подняла воротник и засунула руки в карманы. Обрадовалась, что надела черные чулки. Когда было мокро, Хелена и шагу не могла ступить, чтобы не забрызгать чулки. А на черных грязи не видно. Она попыталась перенести центр тяжести вперед, чтобы не забрызгаться. Бесполезно. Она чувствовала, как икры становятся влажными. Хелена шла быстро. Глядела на свое отражение в витринах. Ненадолго остановилась перед магазином детской одежды. Девочкам нужны новые вещи к весне. Барбара выросла. А Катарина не может донашивать одежду Барбары. Она гораздо худее. На Вайбурггассе пришлось искать отель. Она не знала, где он. Обнаружила его в начале улицы. Напротив "Трех гусаров". За стойкой сидел старик. Он объяснил ей, как найти Императорские апартаменты. Ведь она — та дама, которую ожидают? Хелена поднялась на лифте на четвертый этаж. Пошла сначала в другую сторону. Потом нашла номер в конце длинного коридора. Налево. Она постучала. Никто не ответил. Она снова постучала. Сердце забилось быстрее. Прислушалась. Ничего не слышно. Только кровь стучит в ушах. Может, просто войти? Или спуститься? И позвонить. Или уйти? Стоя перед высокой белой дверью, она вдруг перестала понимать, зачем она здесь. Что ей тут надо. Она нажала на ручку. Дверь не заперта. Она открыла дверь и просунула голову в комнату. Там стояла мягкая мебель. В золотых завитушках. Обивка в цветочек. Подделка под старину. Направо — портьера, закрывающая какой-то проход. "Хенрик?" — позвала Хелена. "Да. Входи". Голос звучал слабо. Хелена вошла в номер. Прошла под аркой в спальню. Хенрик лежал на левой половине двуспальной кровати. Горел правый ночник. И Хенрик был в тени. Он лежал на спине. Руки — на одеяле. Он не шевелился. Даже не повернул к ней головы. Хелена тихонько подошла к кровати и посмотрела на него. Он улыбнулся ей снизу вверх. "Ничего не могу", — произнес он. Хелена присела на край постели. Что же с ним такое? Голова болит? Живот? Спина? Судороги? Пищеварение не в порядке? Желудок? Голова? Давление? Швед улыбнулся. С ним это бывает. Ничего особенного. Просто нервы. Никаких оснований для беспокойства. Он же музыкант. Хелена смотрела на него. Было слишком темно, чтобы ясно видеть. Если это не болезнь, а просто такое состояние. Это успокаивает. Но. Не следует ли ему тогда поесть? Именно потому, что это приступ слабости. "Да. Это было бы неплохо", — вздохнул мужчина. Но она же видит. Он не может. Он едва шевелится, и давление совсем низкое. Ей это знакомо, сказала Хелена. Тут самое главное — поесть. Есть в этом отеле ресторан? Выяснилось, что получить горячий ужин невозможно. Никакой. Хелена размышляла, не следует ли заказать еду в одном из соседних ресторанов или кафе. На худой конец — в "Трех гусарах". Человек два дня не ел как следует. Да к тому же — теплый южный ветер. Как тут не заболеть. У нее тоже была мигрень, сказала Хелена. И она немедленно приняла самое сильное лекарство. В эту минуту Хелене пришло в голову, что месячных-то — нет. Она сидела в пальто на краю шведовой кровати. Он прекрасно выглядел. В темно-синей шелковой пижаме с белыми кантами. Хелена раздумывала, не следует ли наконец предоставить его самому себе. Но он же болен. Чуть ли не из-за нее. Он заболел вместо того, чтобы ужинать с ней. Это следует учесть. Но вечер становился важным. Она и думать не хотела, что все откладывается. Забота о его здоровье была всего лишь предлогом, чтобы выманить его из постели. И чтобы вечер получился таким, как она его себе представляла. Хелена почувствовала, что не в состоянии встать и пожелать этому мужчине скорее поправляться. И уйти. Невозможно. Хелена не желала уступать состояниям. Не хотела ждать. Терпеть. Она хотела сидеть с этим мужчиной за столиком, болтать и есть. Она не хотела относиться с пониманием. Хелена поднялась и поглядела на него сверху вниз: "Я там посижу. А ты оденешься. Потом пойдем поедим. Недалеко. Тут. А потом я провожу тебя обратно. Хорошо? На полчасика. Немного пройтись будет тебе на пользу. Чем больше поддаешься болезни — тем хуже". Хелена улыбнулась ему. Потом повернулась и вышла в соседнюю комнату. Остановилась у окна. Смотрела вниз на Вайбурггассе. Ветер усилился. Прохожие гнулись ему навстречу. Или он подталкивал их в спину. Швед ничего не сказал. Слышно было, как скрипит кровать. "Все в порядке?" — крикнула Хелена. Ответа она не получила. Услышала, как закрылась дверь в ванную. Потом — плеск воды. Хелена присела на диван. Может, это из-за Алекса? Хелена считала дни. Воскресенье, когда они с Алексом. Это был двадцать четвертый день. Не может быть. Но если? Хелена посчитала еще раз. Вытащила из сумки календарик и пальцем отсчитала дни. Два дня задержки. Ни о чем не говорит. Прежде всего — спокойно, думала она. Теперь все равно ничего не поделаешь. Из ванной доносился шум. Потом хлопнула дверь. В соседней комнате мужчина ходил взад-вперед. Открывались дверцы шкафов. Шуршала одежда. Скрипели вешалки. Хелена откинулась на спинку и глядела в потолок. На стене перед ней снова висел портрет императрицы Сисси. Эта репродукция выглядела так, словно у императрицы — усы. Или заячья губа. Слишком густая тень под носом. Вдруг появился одетый швед. Он заметно ссутулился, но в остальном казался нормальным. Они вышли из гостиницы. Медленно. Повернули на Зингерштрассе и направились в "Три крючка". По пути Хелена думала, что лучше было бы оставить его в отеле. Он тяжело опирался на ее руку. Волочил ноги. Но Хелена вдруг развеселилась. Чувствовала себя легко и чуть не прыгала. В "Трех крючках" нашелся столик. Прямо у входа. Они ели мясо со шпинатом и пили белое вино. Смеялись над плохим вином и разбавляли его содовой. Им было хорошо. Хенрик перебрался на диванчик рядом с Хеленой. Они смеялись над каждым, кто входил. Или выходил. Над официантами. Над едой. Над скатертью и меню. Над вином. Они поделили десерт, и Хелена почувствовала, что победила. Как будто выиграла в соревнованиях. Она смеялась. Потом проводила шведа в гостиницу. Ей пришлось заплатить за ужин. Швед не успел обменять деньги. Из-за слабости. Не возьмет ли она лиры? Нет, сказала Хелена, все в порядке. По дороге в гостиницу швед решил заглянуть в "Санто-Спирито". Хелене пришлось напомнить ему о болезни. Ему следует беречь себя. Хелене не хотелось в этот ресторан. Там могла быть Пупсик или еще кто-нибудь. А она не хотела, чтобы ее видели со шведом. Чтобы за ней наблюдали. С ним. Вообще ни с кем. Пупсик немедленно спросит, каков швед в постели. И расскажет, что сама уже была с ним. А Хелена никогда не понимает, где правда. А когда Пупсик врет. У отеля Хелена попрощалась. Швед был выше ее на полголовы. Она подняла глаза и сказала: "Доброй ночи". И пошла. На углу Кертнер штрассе она оглянулась. Он еще стоял перед входом. Помахал рукой. Хелена тоже помахала. Заторопилась к машине. Она оставила ее на Гетегассе. Она распахнула пальто навстречу ветру. Ветер потеплел. Длинные волосы хлестали ее по щекам. Придя домой, она обнаружила, что месячные начались. Немедленно приняла таблетку бускопана. Чтобы не чувствовать ночью боли.

На следующий день Хелена поехала с детьми в Хелененталь. Погулять. В детстве ее часто отправляли к тетке в Баден. Какие там склоны Венского леса! Усыпанные палой листвой. Золотисто-коричневой под серыми стволами буков. Белые известняковые скалы, неожиданно выныривающие из-под земли. Сосны растут на этих скалах, осеняя их своими кронами, похожими на раскрытые зонтики. Развалины двух замков при входе в долину. Хелена с детьми свернули с дороги у отеля "Захер" и оставили машину. Пошли через Швехат. Река — жалкий ручеек в просторном русле. За Яммерпеппи Хелена отыскала дорогу к развалинам Меркенштайна. Они пробирались по узкой тропинке. Полдень. В это время тут еще малолюдно. Дорожка широкими петлями поднималась в гору по краю долины. Между серебристо-серыми стволами лежала темно-коричневая листва. Голые черные ветки переплетались на фоне безоблачного сияющего голубого неба. Там, где корни вырывались из земли, цвели, прячась в листьях, пролески. Хелена показывала девочкам каждый цветок. Лиловые чашечки с белыми тычинками растрогали Хелену. Чуть не до слез. Дети то и дело убегали вперед. Барбара влезала на каждый камень. Катарина глядела на них и сосала палец. Хелена осторожно вытащила палец у нее изо рта и взяла малышку за руку. Влажная ручка в ее руке и то, как девочка к ней прижалась, навеяли еще большую печаль. От Меркенштайна остались только развалины крепостных стен. Кое-где они поросли травой. Хелена опустилась на траву там, где, должно быть, некогда стояла главная башня. Оттуда ей была видна вся долина. Высокий обрыв речного берега. Представляя себе, как рыцари-разбойники наблюдали за долиной и высматривали жертвы, она снова чуть не расплакалась. Девочки стали играть в дом. Хелена слышала, как они делят комнаты. "Эта комната — моя. Тебе сюда нельзя". Хелена смотрела в небо. На противоположном склоне между деревьями виднелись скалы. Скалы были ничуть не выше деревьев. Их белые изломы блестели в свете солнца. На этом фоне сосны смотрелись черными силуэтами. Хелене казалось, что ее грудь разорвется. Перехватило дыхание. Ей пришлось выпрямиться и сделать несколько глубоких вдохов. Не надо резких движений. Голубое небо. Голубое, как невесомое перышко. Щебет птицы. Теплый воздух. Все сверкает на солнце. Вот бы никогда больше не шевелиться. Только сидеть. Детям надоело играть в дом. Им хотелось вниз, к реке. Поиграть камушками в воде. "Но. Только если вы обещаете не промочить ноги". Ноги промокли, и Хелена повезла девочек обратно в Вену. На обратном пути надо бы заехать к родителям в Хитцинг. Мокрые ноги стали предлогом отказаться от этого визита. Дома Хелена разрешила дочерям посмотреть телевизор. Легла на кровать. Подумать. Но ни о чем не думалось. Желала. Надеялась. Но не думала. Не обращала внимания на возню дочерей. После детской передачи Хелена легла спать вместе с девочками. Кровотечение было необычно сильным. Она чувствовала, как кровь вытекает тонкой непрерывной струей. Хелена приняла валиум.

В понедельник Надольный вызвал Хелену к себе в кабинет. Пусть захватит ему кофе. И себе тоже. Хелена поставила на поднос сахарницу и молочник. Задрожали руки. Пришлось изо всех сил следить за кофе. Чтобы не пролить. Она была уверена: Надольный скажет, что больше не нуждается в ее услугах. Она это знает. Надо было бы опередить его. Она тут уже два месяца. Ей никогда не казалось, что она делает нечто, на что способна лишь она. Да ничего такого и не было. Она могла привлекательно выглядеть. Могла писать письма без предварительной диктовки. Стенографии она не знала. Изучала историю искусств. Но не кончила курса. Хелена внесла кофе и присела к письменному столу Надольного. Она не знала, достаточно ли проработала, чтобы рассчитывать на пособие по безработице. Надо бы с кем-нибудь поговорить. О том, что теперь делать. А с Грегором — о деньгах. И рассказать родителям о Грегоре. И попросить помочь. Нытье под ложечкой прошло, зато грудь сжало будто тисками. Словно колотящееся сердце налетело на каменную стену, подергалось и остановилось. Хелена сидела очень прямо. Не брала чашку — было бы не скрыть дрожь в руках. Она боялась, что все-таки расплачется под конец разговора. Надольный молча выпил кофе и посмотрел на нее. Хелена разглядывала свои колени. Потом Надольный заговорил. Говоря, глядел в окно. Ну вот, некоторое время она здесь проработала. Собственно, брали ее секретаршей. Но. Она должна согласиться. Наверняка она может больше. Хелена удивилась, как вежливо Надольный обставляет ее увольнение. Ей стало еще тяжелее. У него. Продолжил Надольный. У него есть целый ряд проектов, которые потребуют всего его времени. Он перегружен. Она должна наконец попробовать начать что-то самостоятельное, в порядке эксперимента. Пусть соберет информацию. Потом изложит свои соображения письменно. Сначала в форме доклада. Это ей наверняка удастся. Одна фирма, производящая крем для загара, нуждается в помощи. В связи с соляриями. И новыми опасениями врачей. Вот список людей, с которыми об этом можно потолковать. И адрес. Ей следует приняться за дело немедленно. В ее распоряжении неделя. Потом потребуется текст. И рекомендации, как этой фирме предлагать свой товар. В будущем. Ему известно, что они за это не заплатят. Но разве это не шанс? Разве ее это не заинтересует? А о деньгах можно будет потом еще поговорить. Она ведь пока что-то вроде подмастерья. Надольный рассмеялся своей шутке. Хелена просто кивнула. Потом Надольный ушел. Весело сказал, что сегодня уже не вернется. Хелена отнесла посуду на кухню. Вылила свой кофе и налила горячего. Фрау Шпрехер остановила ее, когда она возвращалась к себе. Что стряслось? Хелена сказала ей только, что Надольный ушел до конца дня. Фрау Шпрехер закатила глаза и тоже пошла за кофе. Хелена взяла в кабинете Надольного бумаги. Начала читать. Расписывала встречи и с удовольствием глядела на заполняющийся ежедневник. Она сказала фрау Шпрехер, где и когда ее искать. Исполнившись чувства собственной значимости.

Хелене надо зайти в школу. Ее вызвала Катаринина учительница физкультуры. Хелена обрадовалась, что может вставить этот визит между другими. Так никто ничего не узнает. Катарина не смогла объяснить, зачем Хелену вызывают в школу. Весь завтрак смотрела в тарелку. Учительница — дура. Больше она ничего не сказала. Тогда Хелена позвонила в школу. Учительница говорила очень дружелюбно. Сказала, есть одна проблема. Ей бы хотелось, чтобы родители пришли вдвоем. Но, ради Бога, волноваться не стоит. Об этом вызове Хелена не стала говорить Грегору. Он бы тут же обвинил во всем ее. А потом сказал бы, что и учительница никуда не годится. И пусть они оставят его в покое со своей доморощенной психологией. В школе на Коттагегассе Хелена присела на скамеечку в коридоре. На стене висели детские рисунки. С них таращили глаза снеговики. У всех снеговиков — носы-морковки. И все морковки смотрят влево. Хелене вспомнилось, как она маленькой девочкой рисовала в детском саду солнце посреди листа. Ей так и виделся палец, которым монахиня указывала ей, что солнце нужно рисовать в уголке. С тех пор она загоняла солнце в левый верхний угол. Солнце бросало вправо вниз косые лучи. Ей хотелось рисовать правильно. Учительница не опоздала. Они отошли к окну. Школьный двор за окном — асфальтовый четырехугольник, окаймленный узкими клумбами. На клумбах тюльпаны. Ростки уже совсем большие. Некоторые помяты. И отпечатки башмаков. На асфальте лежало солнце, и его лучи блестели на влажных трещинах. Учительнице уже за пятьдесят. Невысокая и изящная. Темноволосая. В сером костюме. Ее фамилия Цехлинг, сказала она, она ведет уроки физкультуры. И вот какая проблема. Почему не пришел отец? Ей кажется, что дело важное. В конечном счете речь идет о глубинном комплексе. Как ей кажется. Во всяком случае. Выходящем далеко за пределы обычных школьных трудностей. Хелена испугалась. Немедленно почувствовала себя виноватой. Должно быть, что-то очень скверное. Над ней тяготеет вечное проклятие. Ни минуты покоя. Так же она чувствовала себя во время беременности, когда представляла, что может случиться. Больной ребенок. Инвалид. Хелена больше не смотрела на учительницу. Она глядела в пол. Боролась с наворачивающимися слезами. Смотрела сквозь грязные стекла на листья тюльпанов. Все было так далеко. Учительница молчала. Ждала объяснений. Почему не явился отец. Как можно более рассерженно, чтобы справиться с начинающейся паникой, Хелена спросила, не может ли она наконец узнать, о каком комплексе речь. В чем дело. "Да. Стало быть", — произнесла учительница. В принципе Катарина хорошая ученица. Но это вполне укладывается в общую картину. Вполне. Поэтому она предложила бы лечение. Она уже говорила со школьным психологом. Да. Стало быть. Катарина. Началось с того, что ребенок во время упражнения на кольцах отказался перевернуться вниз головой. И так покачаться. Потом она вообще перестала качаться на кольцах. Да. Больше и не подходила к снаряду. А с недавних пор она просто сидит в углу и вообще ничего не делает. Сидит, сжавшись в позе зародыша, и не делает никаких упражнений. Учительница с торжеством взглянула на Хелену. "И это все?" — воскликнула Хелена. Она была готова ринуться в класс и прижать девочку к себе. Взять на руки и больше не выпускать из объятий. Катарина. Теплый комочек, доверчиво прижимающийся к ней. Как, должно быть, она была одинока в эти минуты. А все смеялись над трусишкой. И чувствовали, что они лучше нее. Храбрей. Сильней. "Да. Разве вы не понимаете, что это значит, — сказала учительница. — Этот ребенок в принципе…" — "Вам не кажется, что вы преувеличиваете?" — спросила Хелена. Пришлось взять себя в руки, чтобы от ярости не начать заикаться. "Если вы не в состоянии на своих уроках добиться, чтобы все дети делали упражнения по собственной воле, то это ваши проблемы. Я же полагаю, что страх — признак ума. Я никого из своих детей не заставляю делать то, чего они боятся. Качаться на кольцах. По-моему, не так уж это и важно. Мы ведь не в джунглях. Если вы считаете, что страх нужно лечить и что все должны быть одинаковыми, тогда оставьте моего ребенка в покое. Если попытаетесь сунуться к девочке со своим лечением, я подам на вас в суд". Хелена задохнулась. Повернулась и пошла прочь. Учительница прокричала ей вслед: она-то знает, что это — основополагающая проблема. Хелена вылетела из школы. Поехала домой. Заперлась. Она ненавидела учительницу. Считала ее физкультурной фашисткой. А вдруг это она в чем-то виновата? Если бы она хоть чуть-чуть стала такой, какой представлял ее себе Грегор, то Грегор был бы здесь. Все было бы в порядке. А Катарина качалась бы на кольцах. Вниз головой. Вот уж унизительная поза, подумала Хелена. И девочка не сидела бы в углу. Сося палец. Скорчившись в позе зародыша. Хелена приготовила спагетти с подливкой. Любимое блюдо детей. Более-менее взяв себя в руки, Хелена позвонила Грегору. Рассказала ему всю историю. Даже со смехом. Поручила ему позвонить директрисе. Грегор согласился с ней. Хелена почувствовала прилив гордости. Грегор поговорит с директрисой. Разумно. И конфликт будет исчерпан. Преувеличенная реакция, скажет он. Со всех сторон. Моя жена очень эмоциональна. Но разве следует так запугивать первоклассников? Катарине нужно уделять больше внимания. В ближайшее время ей не стоит ходить на физкультуру. А вообще все это лучше поскорее забыть. Хелена сидела в машине перед школой во втором ряду длинной череды ожидающих автомобилей. Все уладится. Хелена начала сомневаться. Не следовало ли ей встать на сторону учительницы? Потеря отца. Не слишком ли страшно для ребенка? Не заключила ли она союз с отцом против девочки? Чтобы услышать от него доброе слово? Не нанесла ли ребенку вреда? Не потерпела ли поражения? Сначала с Грегором, а теперь — с детьми? Не следовало ли отстаивать Катарину иначе? Но она хотела защитить Катарину! Хелена больше ни в чем не была уверена. За обедом она спросила Катарину, почему та не хочет заниматься физкультурой. "Такое идиотство", — сказала девочка и продолжала есть. Она была в прекрасном настроении и попросила добавки. Хелена обрадовалась. Больше не спрашивала. Сразу после еды ей нужно уехать. В Вейдлингбах. Там располагалась лаборатория фирмы по производству солнцезащитных средств, и профессор Зельдерс обещал ей консультацию. Профессор Зигфрид Зельдерс. Хелена умылась и снова подкрасилась. Тушь. Тени. Пудра. Помада. Надела юбку и блайзер. Ей хотелось произвести наилучшее впечатление.

Хелена никогда не была в Вейдлингбахе. Разве что проездом. Она положила листок с описанием маршрута рядом на сиденье. По телефону женщина даже перечислила ей повороты, которыми улица поднималась к лаборатории. Хелена нашла нужный поворот. Улица поднималась в гору. Светило солнце. Синело небо. Почки на кустах вот-вот лопнут. Лаборатория размещалась в вилле эпохи грюндерства, стоящей посреди леса. К вилле был пристроен длинный корпус. Пятидесятые годы. Никаких украшений. Бункер с окнами. В холле за письменным столом сидела женщина. В белом халате. Как медсестра. Или медико-техническая ассистентка. Она подняла глаза на Хелену. Да. Господин профессор пока занят. Присаживайтесь. Угодно кофе? Женщина провела Хелену в небольшую комнату. Обставленную мягкой бидермайеровской мебелью. Женщина предложила Хелене газеты. Хелена села. Приготовила блокнот и карандаш. Тихо было в этой комнате. Окно загораживали деревья и кусты, и в комнате было сумрачно. Хелена заглянула в газету. Отложила ее снова. Через двадцать минут Хелене стало неуютно. Может быть, напомнить о себе? Или ждать дальше? Через полчаса она вышла в холл. Красивой молодой женщины не было. Никого не было. Хелена вернулась в комнатку. Спустя сорок минут пришла другая женщина. Тоже в белом халате. И черных лакированных туфлях, на очень высоких каблуках. Профессор очень сожалеет. Его задержали. Но он сейчас будет. Все ли в порядке? Женщина говорила с Хеленой неприветливо. Почти враждебно. Хелена кивнула. Да. Да. Все отлично. Ничего страшного. Через час пришел профессор. Пожилой. Ухоженная седая грива — облаком. Он был как две капли воды похож на актера Вальтера Райера из Бургтеатра. Белый халат нараспашку поверх шерстяных брюк и сшитой дорогим портным розовой рубашки. А выглядел он так, словно от души вздремнул после обеда. Вошла блондинка, сидевшая в холле, и спросила, не нужно ли господину профессору чего-нибудь. Профессор с улыбкой покачал головой. У него ровно десять минут, сказал он Хелене. Потом они проговорили более часа. Хелена исписывала в блокноте страницу за страницей. Ей нужно цитировать профессора точно. Хелена хорошо подготовилась и задавала нужные вопросы. Ее рука летала над страницей, записывая ответы профессора. Солнце, источник жизни, является тем самым и источником смерти. То, что в разумных размерах полезно, станет вредным при излишествах. Зло и благо — всего на волосок друг от друга. Профессор Зельдерс говорил это Хелене так, словно она — милая маленькая девочка, нуждающаяся в наставлениях. Он терпеливо вещал. Вошла брюнетка. Не нужно ли профессору чего-нибудь? Он с улыбкой отказался и продолжал. Его изречения заняли у Хелены семь страниц. Она поблагодарила профессора за труды. Ах, произнес мужчина, никакого труда это не составило. Но. Теперь он должен кое о чем спросить. Сколько ей лет? Хелена сказала, что тридцать. Удивленно поглядела на него. Профессор поцеловал ей руку. Он — главный специалист, и в таком возрасте. Он имеет право на такие вопросы. И должен сказать ей. В конце концов, он — специалист-дерматолог. У нее кожа двадцатилетней. Ей только ни в коем случае нельзя быть на солнце. Это главное, если хочешь сохранить красивую кожу. Хелена храбро ответила: "Но я могу использовать ваш солнцезащитный крем". — "Да!" — рассмеялся профессор Зельдерс. Это, конечно, тоже способ. Он проводил ее до машины. Он обнял ее за плечи. Обе красивые женщины в белых халатах стояли в холле. Профессор Зельдерс крикнул им, он только быстро проводит эту молодую даму до машины. Ведь он здесь — хозяин дома. Женщины молча смотрели на них. Не улыбнувшись в ответ. Поверх белого рукава профессора Хелена видела, что обе женщины стоят в дверях и смотрят им вслед. Профессор Зельдерс открыл перед Хеленой дверцу машины. Машина была грязной и полна крошек. Бумажных кульков. Каких-то обрывков. "Это все дети", — произнесла Хелена, извиняясь. "Нет. Какая прелесть. У нее и дети есть. Надеюсь, они гордятся своей красивой мамочкой". Он еще раз поцеловал ей руку и захлопнул дверцу. Мотор сразу заглох. Профессор Зельдерс участливо наклонился. Хелена поспешно снова нажала на педаль. Завелась. Выезжая за ворота, она еще раз оглянулась. Профессор Зельдерс неторопливо направлялся к зданию. Его халат развевался. Руки он сложил за спиной. Шагал спортивно. Обе женщины в белых халатах стояли в дверях и смотрели на него.

Хелена встретилась со шведом в кафе "Музей". Как в первый раз. Хелена не знала, оставался ли он в Вене. Или снова вернулся из Милана. Он позвонил в пятницу. Он опять сидел у окна слева от входа. Вскочил. Поцеловал ее в щеку. Помог снять пальто. Заказал ей кофе с молоком прежде, чем она успела что-нибудь сказать. Спросил, не ошибся ли. Хелена кивнула. Улыбнулась. Не знала, о чем говорить. Хенрик сидел спиной к окну. Она — напротив. На Опернгассе — оживленное движение. Машины тормозили перед светофором. Снова трогались. Скользили мимо окна. Набирали скорость. Летели мимо. Снова тормозили. В кафе было слишком шумно. Машин Хелене не было слышно. "Если мы собираемся погулять, надо ехать", — сказала Хелена. Они расплатились. Хелена с удовольствием взяла бы с собой детей. Но дети отправились с Грегором к Айхенхаймам. Йоханнес Айхенхайм был сослуживцем Грегора. Грегор взял с собой и свою фрау Гертнер. Хелена запретила, чтобы она встречалась с девочками. Но не была уверена, что он соблюдает запрет. А девочек не спрашивала. Не следует вынуждать их лгать. Зузи Айхенхайм и так позвонит ей. Хелена к Айхенхаймам больше не ходила.

Хелена оставила машину на Шиллерплац. Они пошли туда. Шли молча. Заговорили лишь потом, в машине. Немного отъехав от центра, Хелена спросила, хочется ли Хенрику вообще гулять. Она обычно уезжает очень далеко. Некоторых это утомляет. Но пейзаж. Пейзажи только там и можно найти. И она знает дорогу, с которой не видно ни одной линии электропередач. "Звучит, однако, интересно", — сказал Хенрик. Через Северный мост Хелена направилась в сторону Штокерау. По левую руку — Дунай. Леса в пойме. То, что еще осталось от них. Деревья еще серые. Голые. От Штокерау Хелена поехала в направлении Праги. Холмы расступались. Все казалось прибранным и почищенным. Закраины полей резко отличались по цвету от дорог и живых изгородей. В Геберсдорфе Хелена свернула на проселок. Шлагбаум на железнодорожном переезде был опущен. Хелена остановилась и заглушила мотор. Они ждали. За ними выстроились другие машины. Хелена спросила Хенрика, выздоровел ли он. Швед удивленно поднял голову. Потом сказал: "Да-да". Прежде чем она успела задать следующий вопрос, подошел поезд. Остановился на станции. Тронулся дальше. И все машины позади Хелены снова стали заводиться. Их шум подгонял. Не успел поезд миновать шлагбаум, как водители принялись сигналить. Хелена включила зажигание и тронулась. Пока не подрезали. О его удивлении она вспомнила лишь когда они были уже в Обермалебарне и сворачивали на Келлергассе. Хелена припарковалась возле одного из старых винных погребов. Его ворота не открывались уже много лет. И заросли высокими кустами. Ворот за ними было почти не видно. Они вышли. Хелена шла первой. Сразу же за погребами и росшими между ними деревьями им открылась дорога. Она вилась вдоль череды холмов, на половине высоты склона. Направо. На юг. Потом поднималась вверх. Дальше — небо. Налево. На север. По широкой долине тянулись поля. Перелески. Холмы. Потом — снова поля. "Девочки называют ее Длинной дорогой", — произнесла Хелена. Солнце было еще высоко. Холмы поднимались прямо в синее небо. Борозды на полях шли вверх по склонам. Как будто вели на небо. Хелена и Хенрик шли быстро. Хелена засунула руки в карманы. Казалась себе такой легкой. Поодаль от дороги слышно было только жаворонков. Птицы стремительно поднимались в небо. Хелена попыталась следить за одним из жаворонков. Не получилось. Одна за другой птицы падали из поднебесья. Как камешки. В самую последнюю минуту они зависали неподвижно и снова взмывали высоко вверх. И трели раздавались снова и снова. Без передышки. Хелене хотелось побежать. Она шла молча. Опустив голову. Солнце и жаворонки. Почему она не осталась дома. Ей гладить надо. Часто ли она бывает здесь? — спросил Хенрик. Слишком редко, отвечала Хелена. Они пошли побыстрее. Разговаривали. Как часто детям следует бывать на свежем воздухе. Почему Хенрику нужно именно молоточковое фортепьяно. Чем итальянская кухня лучше французской. А может, нет? Дошли до перекрестка. На этом месте Хелена обычно поворачивала назад. Хенрик пошел дальше. Хелена мешкала. Хотела сказать, что дальше никогда не ходила. Потом пошла за ним. Они продолжали разговаривать. В небе кувыркались жаворонки. Воздух был полон их щебетом. Дошли до какой-то деревни. Хенрик взял Хелену под руку. Спросил, нет ли в этой деревне вина. Не зря же эти места зовутся "Вайнфиртель", виноградным краем? Никакого кабачка они не нашли. Казалось, в деревне никто не живет. На улицах — ни души. Перед одним из домов стояла машина с венскими номерами. Другой крестьянский двор был оформлен на испанский манер. С пристроенными колоннами из гипса. Побелен известкой. Перед ним — садик с такими же белеными скульптурками, изображающими сценки из испанской жизни. Бык. Крохотный тореро держит рваную красную тряпку. Ветряная мельничка. Они повернулись и пошли обратно. Вдалеке проезжали машины. Однако звуков не доносилось. Слышны были только жаворонки. У дороги в побледневшее небо поднимались разросшиеся кусты букса. В кустах — высокий кованый крест. Ветер дул им в лицо. Они шли очень быстро. Похолодало. Хенрик обнял Хелену за плечи. Они смеялись над своей попыткой убежать от холода. Стало смеркаться. Со дна долины поднимался туман. Нужно найти кабачок. В этом они были единодушны. Хелена смеялась. Знает ли Хенрик, что такое глинтвейн? Нет? Глинтвейн — это прегрешение. Вино подогревается. С гвоздикой и корицей. Ужас. Компот из вина. Настоящий знаток и в рот не возьмет. Но при таком холоде — необходимая вещь. И с ним едят хлеб со смальцем. У нее слишком тонкая куртка, сказал Хенрик. Хелена снова рассмеялась. Ей не холодно. С тех пор как она похудела, ей вообще не бывает холодно. Последние метры до машины они пробежали. Кабачок нашелся в Холлабрунне. Хелена заказала два глинтвейна. И два куска хлеба со смальцем. Без лука. И без чеснока. Швед глядел на хлеб с сомнением. Что, это вправду съедобно? Хелена только смеялась. Взялась за свой бутерброд. Показала Хенрику, как его солят. Вообще-то это едят с луком. Хенрик отважился попробовать. В конце концов они выпили по три стакана глинтвейна и съели по три бутерброда, причем теперь уже — с луком. И все время смеялись. Стемнело. Смеясь, они вернулись к машине и поехали обратно в Вену. По дороге пытались выяснить, с какой скоростью может идти машина Хелены. Больше 170 километров выжать не удалось. Они вернулись к кафе "Музей". Место для машины нашлось на той же Шиллерплац. В кафе они взяли по большой чашке кофе с молоком. Чтобы протрезветь. Хенрику захотелось в кино. Всего семь, и они ведь уже поели. Или? Швед проглядел кинопрограмму в "Кронен-цайтунг". Да. Есть кое-что интересное, произнес он. "Красная пустыня".

Они пошли пешком. Через Карлсплац. Остановились посмотреть на строящуюся станцию метро. Гудели строительные агрегаты. Копошились глубоко внизу, в свете прожекторов. Они пошли по Брукнерштрассе. Мимо французского посольства. На Шварценбергплац. Фонтан пока еще забит досками. Памятник русским солдатам ярко освещен. У третьей слева колонны нашли тело Илоны Фабер. Бабушка Хелены использовала судьбу Илоны Фабер в качестве иллюстрации для всяческих предостережений и острастки. Нельзя делать все, что заблагорассудится. Не то будет то же, что с ней. Никто точно не сообщил, что тогда стряслось. Хелена же с тех пор стала бояться каждого темного куста, сама не зная почему. Кусты вокруг памятника русским — без подсветки. Всякий раз, переходя или проезжая Шварценбергплац, Хелена представляла себе растерзанное тело. И сейчас, проходя мимо этого места, она выпрямилась. В свое время она пыталась разузнать подробности. Был слух, что Илона Фабер погибла во время оргии во французском посольстве. Плечи Хелены опять поникли. Хенрик взял ее под локоть. Глаза у Хелены были на мокром месте. Наверное, это из-за вина. А признаваться, что выпила чересчур много, Хелене не хотелось. И слишком быстро. В кино они выпили еще кофе с молоком. Прислонившись к одному из высоких столиков в фойе кинотеатра, Хелена рассказала Хенрику историю Илоны Фабер. Рассказывала в промежутках между глотками. Как ее нашли. Голую. Задушенную. И как толки не затихали. Об оргии. И как никто никогда ничего не узнал. Потому что дело было во время оккупации. Какая уж после войны законность. Илона Фабер была из побежденных. Ведь тогда, после войны, это стало участью многих девушек. На сеанс Хелена купила кокосовых конфет с ромом. Они сидели в предпоследнем ряду. Зрителей было совсем мало. Хенрик вытащил из кармана своего рюкзака очки. В очках он выглядел серьезным. Сосредоточенным. Хелене хотелось спать. Она поудобнее устроилась в своем кресле. Тепло. Начало фильма они пропустили. Всевозможные промышленные пейзажи, снятые сквозь красный фильтр, расплывались у нее в глазах. Она проснулась, когда женщина на экране ехала на маленьком автомобиле в море по узкой дамбе. Где ей было не развернуться. Только затормозить. Прямо у воды. Вероятно, там был бон, на котором она и стояла. Прямо в море. Мужчина пришел ей на помощь. С этого момента Хелена возненавидела фильм. В том месте, где женщина явилась к компаньону мужа и без околичностей забралась к нему в постель, Хелене захотелось уйти. Ей стало жарко. В кино было душновато. Заболел желудок. Затылок. Боль переливалась от затылка ко лбу. Остановилась у темени. Потом просочилась к глазам. Хелена взглянула на шведа. Он внимательно глядел на экран. Сбоку Хелене было видно, как следят за экраном его глаза. Хелена взяла себя в руки. Села прямо. Глубоко и равномерно дышала. Решила, что дыхательные упражнения помогут. Сидела. До конца. Когда фильм кончился и они, щурясь, вышли, швед сказал: "Что, здорово? Блестяще!" Ложь, ложь, ложь, думала Хелена. Она не сказала ничего. Как ей было объяснить, что все — неправда? И — правда. Именно поэтому. Такого ей было не выразить. Она просто чувствовала. Бессилие. Ощущала себя обессилевшей. Хенрик вознамерился пойти еще куда-нибудь выпить. Хелена стала прощаться. Они стояли перед входом в кинотеатр. Свет падал на них сзади. Она не могла разглядеть его как следует. С Реннвега на Шварценбергплац поворачивали машины. Грохотали по булыжнику. Швед держал Хелену за локоть. Смотрел на нее сверху вниз. "Я думал. Мы. Я имею в виду…" Хелене стало совсем дурно. Она совсем забыла. Этот вопрос обязательно всплывет. В один прекрасный момент. Обязательно. "Да", — молвила она. Попыталась пошутить. Но голос не слушался. "Полагаю…" Он держал ее за плечи. В каком-нибудь фильме они теперь поцеловались бы, промелькнуло в Хелениной голове. Она подняла на мужчину глаза. Он вопросительно глядел на нее. Чуть раздраженно. Чуть смущенно. Не стоит ли подождать с этим? — удалось Хелене наконец сказать. И ей нехорошо. Хлеб со смальцем. Наверно. Она отвыкла от такого. Хенрик отступил на шаг. Убрал руки за спину. Так! Он позвонит. К машине Хелена пошла одна. Шла через площадь. Мимо памятника русским. С вызовом вглядываясь в темные кусты вдоль дороги. Ей — все нипочем. Она не даст спуску нападающему. Она станет отбиваться. Кусаться. Царапаться. Драться. Лягаться. Она больше не боится. Она будет бороться. В машине ее вновь охватила усталость. С трудом доехала до дому. Потом, в постели, плакала. Ее муж не пришел ей на помощь. Не пришел бы. Потому что она не такая красивая, как Моника Витти? Ее муж отвернулся. Сел в свой автомобиль. И уехал.

На следующее утро Хелена в халате сидела в постели и пила кофе. Потянулась за книгой. Когда она проснулась, лежал снег. Тяжелый мокрый мартовский снег, который тут же таял. Хелена откинулась на подушки. Смотрела прямо перед собой. Книга — на коленях. В сущности, думала она, фильм правильный. Все так, как того хотят мужчины. Пока им хочется. Моника Витти — другое дело. Женщина, которую она играла, этой женщиной хотел обладать каждый. По сценарию. Во всяком случае. И она ведь красивая. Хелена представила себе, как это — обнимать Монику Витти. Прижимать к себе мягкие выпуклости. Чувствовать своей кожей ее гладкую кожу. Грудь к груди. Смотреть в раскосые глаза. Опомнилась. Стиснула от стыда ноги. Прижала колени к груди. Раньше она ждала Грегора. Он тогда уже возвращался домой в час или два ночи. Каждую ночь — так поздно. И пахло от него по-другому. И вот однажды Хелена сделала вид, что уснула после ванны в кресле. Села в одно из кресел в гостиной. Завернувшись в халат. А он как будто бы сполз. Могла бы сесть и голой. Но это трудно было бы объяснить. Ждала несколько часов. Не шевелясь. Прикидывалась сама перед собой. Что спит. Потом пришел Грегор. Был уже третий час. Вошел в комнату. Включил свет и спросил. Что она тут делает. Она простудится. Если будет так сидеть. Хелена сделала вид, что только проснулась. Она в этом тренировалась. До того. Попыталась, словно бы спросонок, обнять Грегора с любовью. Как будто, внезапно разбуженная, не помнила сцен, что они закатывали друг другу. Грегор толкнул ее обратно в кресло и запахнул халат. Что случилось, хотелось бы ему знать. А Хелена-то представляла себе, он будет долго стоять и смотреть на нее, а потом склонится и заключит в объятия. А потом. Потом вскоре он вообще не вернулся домой. И было не дозвониться. В институте трубку снимал Айхенхайм и говорил, что Грегора сейчас нет. Что он занят. Что перезвонит. И как она поживает. Почему больше не приходит к ним в гости. Зузи была бы очень рада ее видеть. Вот задница! — подумала Хелена. Пила кофе. В комнату вбежали девочки. Бросились к ней на кровать. Хелена чуть не пролила свой кофе. Теплые тельца прижались к ней под одеялом. Хелена раздумывала, не спросить ли сейчас Катарину насчет колец. Но было слишком уютно. О том, как было у Айхенхаймов, она тоже не спросила. Кто там был. Они провалялись целый час. Хихикали. Дремали. Потом решили одеваться. И идти в парк Тюркеншанц. Побегать по снегу, пока все не растаяло.

На службе все опять было как всегда. Хелена написала о защите от ультрафиолета в солярии. Все время цитируя профессора Зельдерса. Надольный был доволен. Хелена сидела в своей комнате. Снова чувствовала себя лишней. В обед она решила серьезно поговорить с Грегором. Позвонила и сказала ему об этом. Грегор передал привет от Зузи и Йоханнеса. И хорошо, что она позвонила. Он как раз тоже собирался ей звонить. Его не будет на Пасху. Да. Так сложилось. И ему надо отдохнуть. Она должна понять. И… Хелена повесила трубку. Хотелось перевернуть стол. Вышвырнуть книги в окно. И заорать. И выцарапать ему глаза. Бежать по улице и кричать. Пусть все знают. Она продолжала сидеть. Спокойно. Положила руки перед собой на стол. Смотрела на них, пока дрожь не унялась. В комнату вошла фрау Шпрехер. Заговорила. Хелена испугалась. Вернулась дрожь. Хелена пошла за кофе. Кот фрау Шпрехер чувствовал себя лучше. Анализ крови уже не такой плохой. Ветеринар больше не настаивает на усыплении. Фрау Шпрехер счастлива. У кота — рак печени.

У девочек начались пасхальные каникулы. Хелене не удалось освободиться. Ее сестра хотела взять Барбару с собой за город, в Вальдфиртель. К знакомым. На хутор. У них тоже дети. А Катарину к себе хотели забрать хитцингские бабушка и дедушка. Сестра Хелены заехала за Барбарой. Девочка сложила свой рюкзачок. Хелена собрала ей сумку. Брать завтрак Барбара отказалась. Все утро расхаживала с рюкзаком за спиной. В обнимку со своим мишкой. Скакала по квартире и рассказывала Катарине, чего только она не будет делать. За городом. С другими ребятами. И с животными. А Катарина-то поедет всего только к бабушке и дедушке. Вот скукота. Катарина сидела. Сосала палец. Молча. Хелена ничего не сказала. Отправила Барбару прибрать в комнате и взяла Катарину на руки. Обняла. Катарина сидела тихонько. Хелена отчаянно злилась на себя. Она должна создать для этих девочек счастливый мир. Вот ее задача. Она спросила Катарину, не остаться ли ей лучше дома. Они бы и на работу вместе ходили. Катарина сосала палец. Долго сидела, прижавшись к Хелене. Молча. Снизу позвонила сестра Хелены. Барбара кинулась вниз по лестнице. "Тетя Мими. Тетя Мими", — кричала она на весь подъезд. Выскочила на улицу. Встала у дверцы машины. Хелена поцеловала ее. Велела быть осторожной. Счастливо вернуться. Барбара тут же забралась в машину. Тетя пристегнула ее. И она сидела. Вся — ожидание. Прижимала к себе мишку. Хелена спросила сестру, не дать ли Барбаре с собой денег. Мими пожала плечами. Хелена дала ей тысячу шиллингов. Если они пойдут куда-нибудь. И пусть пригласят тех знакомых. Садясь в машину, Мими крикнула Хелене, что бабушка с дедушкой телефон знают. Куда им можно позвонить. Барбара в машине вопила, почему они наконец не едут. Хелена смотрела вслед автомобилю. Барбара — слишком маленькая. Хелене видна лишь голова сестры.

После работы Хелена отвезла Катарину в Хитцинг. К своим родителям. Катарина сообщила шепотом, что хочет к бабушке с дедушкой. Когда Хелена пришла с работы, она уже собрала свой рюкзачок. Зашла мать Грегора. Причитала. Как одиноко ей будет. Без детей. Хелена ответила, ей полезно побыть без детей. И ведь в воскресенье они вернутся. Хелена добавила, что пожилая женщина сама частенько жаловалась в последнее время. На хлопоты с детьми. Катарина смирно сидела в машине. Хелена поехала по Ионштрассе. Попыталась заговорить с Катариной. Девочка неохотно отвечала. Или молчала. В зеркало заднего вида Хелена смотрела, как Катарина глядит в окно. Вот показался замок Шенбрунн. Хелена ехала вниз по Хюттельдорфер-штрассе. "А папочка не приедет?" — "Нет, — пришлось ответить Хелене. — Нет. Он не приедет. Он не может. Он не может вовремя вернуться. Он уехал. Ты же знаешь. Ему нужен покой. Он так сказал. Но. Ты ведь будешь у бабушки с дедушкой. Туда придет пасхальный заяц. В субботу приедут Барбара и тетя Мими. И я приеду искать с тобой пасхальные яйца. А потом мы опять поедем домой. Скажи-ка, что ты хочешь, чтобы тебе принес пасхальный заяц? Ты же мне не сказала, что ты хочешь. А ты знаешь, он меня спросит. Новые краски хочешь? Большой-большой набор красок? Ты обрадуешься?" Хелена говорила и все время поглядывала в зеркало заднего вида. Катарина, не отрываясь, смотрела в окно. "Можно смотреть телевизор? У дедушки?" — "Да, конечно. Конечно, можно. Но. Может, ты больше хочешь остаться со мной? Скажи. Нам не обязательно туда ехать". Катарина не сказала больше ничего. У бабушки с дедушкой села перед телевизором. Хелена осталась ужинать. Хотела помочь матери накрыть на стол. Ничего не могла найти. Родители сменили обстановку на кухне и в столовой. Все по-новому. "Теперь. Когда мы одни", — говорили они. Хотя Мими жила с родителями. По-прежнему. Хелена искала приборы. Не хотелось ни о чем спрашивать мать. Не хотелось оставаться с матерью на кухне с глазу на глаз. Мать может спросить. И что отвечать? Она знала, присмотр за девочками задумывался для спасения семьи. Несколько дней без детей. И молодые супруги снова обретут друг друга. Немножко покоя. И все снова хорошо. И дети не мешают. Родители Хелены ничего не знали о том, что Грегор съехал. Они знали лишь о размолвках. Снова Хелене придется врать, что как раз на Пасху Грегор приболел. Или вообще ничего не говорить. Может, никто и не спросит. Что может помешать доценту-математику провести с семьей Пасхальное воскресенье? Правильным ответом было бы: "Его секретарша".

После ужина Хелена уехала обратно на Ланнерштрассе. Перед отъездом обняла Катарину. Хотела забрать ее с собой. Хотела обнимать. Девочка повисла у нее на шее. Ногами обхватила за талию. "Маленькая моя обезьянка, — прошептала она малышке на ухо. — Позвони. Если что-нибудь. Я тебя сразу заберу". В полдевятого Хелена была дома. Заперла входную дверь и оставила ключ в замке. Чтобы никто не вошел. Надо бы зайти к матери Грегора. Но видеть пожилую даму не хотелось. Хелена присела в гостиной. Встала. Нужно пользоваться свободой. Пойти куда-нибудь. Повеселиться. Она позвонила Пупсику. Никто не ответил. Хелена рано легла. Не могла уснуть. Швед не звонил. Наверное, он представлял себе все быстрее, размышляла Хелена. И проще. Она стянула рубашку и села нагишом смотреть телевизор. Принесла себе рюмку куантро. Подошла к книжному шкафу и рассматривала свое отражение в стеклах. Она похудела. Линия от бедер к груди — резче. Грудь опять маленькая. Как до детей. Только соски стали менее острыми. Мягче. Темнее. Она повернулась боком. Живота нет. Сверху было видно, что вокруг пупка появились растяжки. Но не складки. Какие Хелена видела у пожилых женщин в сауне. Пока было лишь видно, где эти складки потом пролягут. Хелена села на диван. Обивка холодила. По телевизору шел вестерн. Вестерны Хелена ненавидела. Бесконечные скачки на лошадях. Пальба. Драки. Хелена попыталась представить себе одного из героев голым. Сунула руку между ног. Накрутила волосы лобка на указательный палец. Скользнула дальше. Тепло. Почти сухо. Твердо. Прощупываются кости лобка. Попробовала погладить соски. По крайней мере ощутить щекотку в горле и внизу живота. Соски напряглись, только когда Хелена крепко их прижала. От поглаживаний — никакого толку. Во рту Хелена ощущала привкус дерева. Щипала соски. Пока они не заболели. Потом бросила. Хорошо уж, что хоть месячные установились. Снова. Полгода были нерегулярными. Хелена снова легла. Не могла ни о чем думать. Не могла ни о чем вспомнить. Даже как было с Грегором. Мужчин, которые были до него, она забыла уже давно. Алекс. Если бы он позвонил.

В Страстную пятницу Хелена устроила большую весеннюю уборку. Мытье окон. Натирка полов. Протирание шкафов. Мытье детских кроватей. Генеральная уборка детской. Разложить все по местам. Поменять постельное белье. Хелена нехотя переходила от одного к другому. Работала до ночи. Слушала "Лос-Парагвайос". Включила проигрыватель на полную громкость. Экзотические ритмы вызывали желание уехать далеко-далеко. Около полуночи она рухнула в постель. Лежа, с удовольствием оглядывала гостиную, дальше — кухню. Без детей она оставила открытыми все двери. Квартира сверкала. Часть одежды и книг Грегора она сложила в коробки и убрала в шкаф. Пасхальная уборка — дело святое.

В Страстную субботу Хелене нужно было сделать покупки и испечь пасхальный торт. В обед она перекусила бутербродами с колбасой. Когда откусила особенно большой кусок, зазвонил телефон. Хенрик. Хелена подавилась бутербродом. Не больна ли она? Очень голос странный. Хенрик хотел видеть ее вечером. Пойти поужинать. Никакого молодого вина. Настоящее вино. Хорошее вино. Пожалуйста. Хелена согласилась. Но ей придется рано вернуться. Покрыть глазурью торт. Это можно сделать лишь вечером. Когда торт остынет. Встретиться решили в кафе "Захер". В этот раз он уж точно придет. Он очень рад.

Хелена почувствовала себя молодой. Позвонила и спросила, как дела у девочек. Поговорила с Катариной. Ребенку там весело. Пустая квартира радовала. Никаких разбросанных игрушек. Хелена могла вымыть голову, не миря одновременно ссорящихся дочерей. Она снова надела платье от Бальмена. К Пасхе все было готово. Кроме торта. Подарки для девочек она отдала родителям еще в среду. Чтобы спрятать их в саду. Хелена вышла из квартиры. Аккуратно заперла дверь. Она чувствовала себя совершенно иначе, чем обычно. Никто не спрашивал, когда она придет домой. И что принесет. Швед сидел в "Захере" и ждал. Оттуда они пошли в греческий ресторан в Майльбергер Хоф. Сидели в кабинке близ входа. Хелена боялась, что проходящие мимо будут мешать им. Но скоро они перестали замечать что-либо вокруг. Немного мешал только официант, подходивший налить вина. Или спросить, не нужно ли чего еще. Они видели только друг друга. Хелена потеряла голову. Они оба потеряли голову. Хелена опомнилась лишь оказавшись в его спальне в квартире каких-то друзей. На Хофмюльгассе. Квартира — на третьем этаже. Поднимаясь по лестнице, они продолжали разговаривать. Они говорили друг с другом весь вечер без перерыва. И все время о чем-то умном. Обнаружили полное единодушие. Не было ничего, в чем они не были бы едины. В квартире Хенрик направился прямиком в свою комнату. Вокруг все было заставлено громоздкой темной мебелью. От нее все время приходилось уворачиваться. Хелена ушибла ногу о резные украшения какого-то буфета. В комнату Хенрика вела потайная дверь из салона. Кровать. Шкаф. Столик. Кресло. Комната оказалась большим эркером. Сквозь три окна можно смотреть на три стороны. Снизу доносился приглушенный уличный шум. Уличные фонари бросали в комнату серебристо-серый свет. Занавесок не было. Света Хенрик не включил. Он сел на кровать. Снял ботинки. И откинулся назад. Скрестив руки под головой, он спросил Хелену, не могла ли бы она по крайней мере присесть рядом. Хелена подошла к окнам. Посмотрела на поднимающуюся вверх улицу. Отступила к левому окну. Посмотрела на спускающуюся вниз улицу. На дома напротив. Шли люди. Светофор менял цвета. Машины тормозили. Ехали дальше. Было не поздно. Наверно. Пол-одиннадцатого. Хелена не могла произнести ни слова. Горло перехватило. Казалось, голова удалилась от тела на огромное расстояние. Тело же — тяжелый бесформенный предмет. Она стояла в эркере и не понимала, как пошевелиться. Как заговорить. Хотелось закрыть лицо руками. И запричитать. Она уже видела, как причитает. Раскачиваясь из стороны в сторону. Потом ничего уже больше не представляла. Руки висели. Пальцев она не чувствовала. В голове — пусто и холодно, как от сквозняка. Полуобморок. Не двинуться. Ноги не шевелятся. Уйти. Убежать. Быстро. Слететь по лестнице. И уже у двери подъезда — рассмеяться. Смеяться избавлению. Потом оглянуться и увидеть, что враг не может тебя преследовать. "Мне нужно домой", — сказала Хелена. "Зачем?" — спросил он. "Мне нужно доделать пасхальный торт. Глазурь". Она направилась к двери. Швед тихонько рассмеялся. "Это все отговорки!" Потом она оказалась вдруг на краю кровати и упала в объятия шведа. Видела словно со стороны, как наклоняется к нему. Он тянет ее. Ее губы на его губах. Ноги поднимаются и ложатся на кровать рядом с ним. Медленно. Замедленно. Проваливаясь, она подумала, что так ничего ему и не объяснила. Попыталась заговорить. Подняла голову. Набрала воздуха. Хенрик снова притянул ее голову к себе и целовал.