Посреди сцены на круглом столике – один маленький предмет реквизита, который в своё время вызвал немало слухов и подогрел интерес к предстоящему спектаклю.
Новаторство оперы было не только в том, что в ней впервые открыто вывели на сцену инкубов в качестве действующих лиц. В театре еще и впервые в качестве реквизита будет задействовано новомодное оружие.
Револьвер.
Уже в первом действии он лежал на своём месте. А если оружие есть, оно непременно рано или поздно выстрелит. Режиссер-постановщик обещал нечто грандиозное и даже слегка опасное для зрителей. Опасность ещё больше щекотала нервы, все ждали в нетерпении.
И вот теперь накал страстей возвещал, что момент близится. Это чувствовали все – в дрожащем сопрано певицы, в отчаянных, изломанных движениях её рук. До моего слуха доносились слова арии. Они задели за живое, потому что слишком пересекались с тем, что происходило в моей душе.
Она пела о своей горькой судьбе, которая заставила влюбиться в инкуба. О неизлечимой болезни – инкумании. О том, что теперь без инкуба не может ни есть, ни спать, ни дышать. И думает только о том, как бы снова провести с ним ночь.
Но он жесток в ответ на её мольбы и отвечает только, что не вкушает одно и то же блюдо дважды – зачем, если вокруг так много непробованных?..
Ладонь на моём плече медленно, невозможно медленно движется от шеи к округлому краю, сбрасывая шаль на пол.
Другой рукой Велиар снимает мои очки, небрежно убирает куда-то. Хорошо, не разбивает по старой привычке. Не в силах обернуться, не в силах встретить его страсть лицом к лицу, я продолжаю сидеть напряжённым каменным изваянием, ожидая, что будет дальше.
Он совсем близко за моей спиной, но не произносит не слова. И я понятия не имею, о чём думает.
Впрочем, последнее становится чуть яснее, когда одним молниеносно-резким движением Велиар сдирает платье с моего правого плеча. Слышится треск ниток.
- Это было новое платье, - шепчу укоризненно. Сама начинаю задыхаться. Грудь ходит ходуном под лифом, я не могу контролировать дыхание.
- Я не заметил.
Становится обидно. Я так старалась, выбирала платье… а инкубу, наверное, важно только то, что под ним.
По обнажённой коже осторожно проходят кончики его пальцев. Будто пробуют на вкус. Едва ощутимо. Вцепляюсь пальцами в край сидения.
- Я думала, вы решили мне мстить.
- Я отомстил сам себе.
Так близко его хриплый шёпот в этой душной, мелькающей всполохами софитов темноте.
- Значит, то был не сон. Вы и правда приходили ночью...
- Я надеялся, во мне больше силы воли. Хотел разорвать это раз и навсегда. Разрубить мучительную связь одним ударом. Отказаться от моей маленькой строптивой добычи... к её несомненной радости. Но всё закончилось тем, что как жалкий слабак ночь за ночью приходил под твои окна пить жалкие крохи твоих девственных снов.
Почти касается губами шеи. Почти. С каждым словом его дыхание щекочет болезненно-ждущую кожу. Сглатываю комок в горле.
- Что изменилось?
- Решил, что есть только один способ избавиться от наваждения.
Становится больно. Где-то возле сердца. Такая тупая, ноющая боль. Сегодня ночью всё закончится. Так он решил. Он больше не хочет зависеть от меня. От этой жажды. Не хочет быть слабым.
Его пальцы на моей шее. Движутся вверх, ложатся на губы. Очерчивают контур, заставляя их приоткрыться.
- Нельзя… нас увидят.
Мой шёпот наполнен горечью. Всё, что угодно, лишь бы отсрочить неминуемое. Последний удар, которым он добьёт моё бедное сердце.
Велиар подаётся вперёд из-за моего плеча. Нетерпеливо дёргает и разрывает шнур, которым скреплена тяжёлая штора бордового бархата, украшающая ложу. Ткань вальяжными складками распрямляется, закрывает ровно половину сидений. Нас с Велиаром тоже. Становится ещё темнее. Но мне всё ещё видна часть сцены, хотя и не вся. Певица допевает арию откуда-то из небытия. Теперь она жалуется на соперницу – новую жертву своего инкуба, к которой он ушёл невозмутимо утолять жажду, пока её душа истекает кровью там, где он прошёл.
- Я хотела досмотреть спектакль.
- Зачем тебе это глупое действо? Какой-то смешной балаган.