Яблоневый дворик: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А тебя как зовут? — уверенным тоном обратилась ко мне через стол одна из них. Мы с ней уже знакомились, но, видимо, мое имя не отложилось у нее в памяти.

Парни сидели развалившись, некоторые, широко расставив локти, раскачивались на стульях. Место напротив меня занимал высокий широкоплечий и поджарый юноша с прямыми волосами; нахмурив лоб, он листал конспекты. Я обратила на него внимание сразу, как только мы расселись за столом, и почему-то мне показалось, что другие девушки тоже его заметили. Частично я объясняла это его ростом, но больше — его индифферентностью. Остальные парни так или иначе старались покрасоваться перед нами: разговаривали нарочито громко, целиком запихивали в рот печенье и демонстративно сморкались.

— Ивонн, — ответила я самоуверенным девицам. Они сидели рядом, справа от высокого молчуна. — Ивонн Кармайкл.

— Ивонн, — повторила девушка, свешивая голову набок. Левой рукой она перебросила через плечо прядь блестящих темных волос, накрутила ее на палец, потом отбросила назад. — У меня есть тетя, которую зовут Ивонн.

Двое мальчишек глупо хихикнули.

— Ивонн Кармайкл? — оторвался от своих записей высокий парень.

Я кивнула.

— Это ты получила премию Дженнифер Тайрел?

Я еще раз кивнула.

— А что это за премия? — громко спросила вторая девушка, в упор глядя на высокого парня.

Тот поднял брови, передавая право ответа мне.

— Это премия для выпускников школ за научные рефераты. Ее основали родители Дженнифер.

Дженнифер Тайрел была блестяще одаренной студенткой-первокурсницей университета Глазго, погибшей под колесами автомобиля. Родители Дженнифер учредили национальную премию ее имени, чтобы поощрять девушек к поступлению на факультеты физики, химии и биологии. Это довольно скромная награда, которой распоряжалась какая-то образовательная ассоциация в Лондоне и о существовании которой знали только школьные преподаватели естественных наук. Я получила ее за работу, озаглавленную «О мышах и молекулах», и удостоилась двух абзацев в газете «Суррей-энд-Саттон эдвертайзер».

— Сотни заявок, — пояснил высокий парень. — Дают только девчонкам. Ивонн Кармайкл.

— Фи, сексизм, — фыркнула одна из девушек.

Остальные парни энергично закивали, но мне было на них наплевать. Я смотрела на высокого парня и радовалась тому, с какой интонацией он произнес мое имя.

К концу первого семестра мое положение в группе упрочилось: как ни удивительно, я стала Подругой Альфа-самца. Гая вряд ли можно было отнести к альфа-самцам в общепринятом смысле слова — несмотря на свои крупные габариты, он абсолютно безразлично относился почти ко всем видам спорта, — однако его азарт к учебе и искреннее равнодушие ко всему остальному действовали на других так же, как подействовали на меня. Все мы находились под его влиянием. Иногда я бывала единственной девушкой, приглашенной на выходные в дом, который ребята снимали целой компанией, и кто-нибудь из них делился со мной сердечными тайнами и спрашивал совета.

На втором курсе мы с Гаем расстались и не поддерживали отношений на протяжении двух семестров. Тогда же как минимум трое из одногруппников предложили мне себя в качестве замены Гаю. Но я не обманывалась: их привлекала не я, они завидовали Гаю. Они хотели трахать не меня, а его. Это одна из тех вещей, которые женщинам трудно понять, — влияние мужской конкуренции на степень увлеченности женщиной. Нам неприятно думать о себе как о награде и почти так же неприятно представлять себя добычей.

Мы с Гаем поженились летом, сразу после окончания университета, и уже осенью я забеременела. Большинство знакомых считали, что беременность эта случайная или даже что именно из-за нее мы и поженились, но на самом деле Адам был желанным ребенком, как и Керри, родившаяся вскоре после него. Мы все очень подробно обсудили. Самое правильное, решили мы, родить двух детей подряд, пока мы оба работаем над диссертациями. Так мы сможем уделять больше времени воспитанию детей, а когда они дорастут до школы, мы перейдем в докторантуру. Гай закончил свою диссертацию за три года, я — за семь. Смешно.

Я помню день, когда он позвонил мне, чтобы поделиться радостной новостью. От волнения он не мог дотерпеть до дома: его только что назначили заведующим лабораторией. Адаму и Керри к тому моменту исполнилось соответственно девять и восемь лет. Часа два назад я забрала их из школы, мы прошлись по магазинам и только что вернулись. Керри ревела в три ручья, потому что ее лучшая подруга только что объявила, что больше не хочет с ней дружить. Казалось, важнее этого для нее сейчас ничего не существовало: «Я больше не…» — рыдала она. Адам сидел на полу кухни над кастрюлей и шлепал по желткам деревянной ложкой — я велела ему взбить яйца, пока я говорю с папой по телефону. Мы собирались приготовить тосты с омлетом. Когда Гай задерживался на работе, на ужин мы частенько ели то, что другие едят на завтрак.

Я посмотрела на пол. Что ж, немного омлета у нас все-таки будет; в кастрюле, после того как Адам размазал добрую половину по линолеуму, кое-что еще оставалось. Мы жили на втором этаже в трехкомнатной квартире без ковра в прихожей. Квартиру над нами занимали молодожены, которые без умолку орали друг на друга, словно взаимная ненависть составляла сущность их жизни. Иногда, когда я лежала по ночам без сна и слушала, как они собачатся, мне казалось, что их ядовитая аура сыростью просачивается к нам через потолок.

Керри все еще рыдала, взвывая, как кот во время драки, и, хотя острая стадия уже миновала, дочери требовалось мое внимание. Адам соскребал деревянной ложкой желток с пола, намереваясь отправить его обратно в кастрюлю. Как маленький, ей-богу! Я подозревала, что еще чуть-чуть — и он швырнет ложку через всю кухню, и она полетит, кувыркаясь в воздухе, пока не шмякнется об стенку над головой младшей сестры. Я наблюдала за детьми, прижав к уху трубку, пока Гай рассказывал, что ему предложили работу его мечты и должность руководителя исследовательского проекта — грант утвердили сегодня утром. Выделенных средств хватит, чтобы пригласить одного докторанта и двух аспирантов, которые работают по его теме. Теперь он капитан собственного корабля. Лаборатория — его. Тихонько вздохнув, я сказала, что это великолепные, изумительные новости и что он всячески заслуживает подобного успеха.

В следующие выходные я закатила истерику не хуже наших визгливых верхних соседей и заявила Гаю, что не допишу заявку на проект, если в воскресенье он не поведет куда-нибудь детей; что он и сделал без всяких возражений. Вот этого он никогда не мог понять: да, он давал мне возможность поработать, когда я требовала, но считалось, что мое время, за исключением кратких передышек, принадлежит семье, тогда как его время — ему и его работе. Даже лучшие из лучших мужей ждут, когда жена попросит их о помощи. «А в чем проблема?» — обиженно говорят они, демонстрируя полнейшую готовность подставить плечо: «Ты только скажи…»

Радостное настроение Гая — вот что я помню о том дне. Еще помню, каких усилий мне стоило скрыть свою горечь. У него было все, о чем он когда-либо мечтал. Своя лаборатория, доступ к библиотеке образцов и базе данных по мышам самого престижного научно-исследовательского института онкологии в стране. «Ты не поверишь, но у них есть абсолютно все, — восклицал он. — Любые штаммы, любые комбинации. Видела бы ты их каталог!» Заведующий мышиным хозяйством с гордостью провел Гая по своим владениям — исследования в области онкологии всегда были и по сей день остаются наиболее щедро финансируемым разделом биоинформатики. «Мыши на любой вкус».

А еще у него была я и двое прелестных детей. Он слишком мало времени проводил дома, чтобы вслед за мной придавать значение поведению Адама. Гай — оптимист, и его энтузиазм окрашивал нашу повседневную жизнь. Однажды он выписал в строчку начальные буквы наших имен и провозгласил: «Нуклеотиды воссоединились!» (Тимину соответствовало мое домашнее прозвище, Тимми, — в честь кошки, что жила у Гая в детстве.) Когда он произнес это в первый раз, я нашла шутку остроумной.

Но есть кое-что, чего нельзя понять, пока не придет срок. Ты настолько поглощена детьми, что в твоей усталой голове просто не укладывается мысль о том, что дети вырастают. Они перестают швыряться грязными ложками и плакать из-за предательства лучших подруг. Они начинают скрытничать и готовятся улизнуть из дома. Улизнуть навсегда, когда решат, что пора. Настает день, когда ты, взбивая яйца, плачешь от жалости к себе и говоришь детям, будто что-то попало тебе в глаз. А потом стоишь в спальне сына и держишь в руках извлеченное из недр комода купальное полотенце, которое он обожал в четыре года. Ты утыкаешься в него лицом и рыдаешь, потому что и он, и его сестра выросли и покинули дом, и ты коришь себя, что была с ними недостаточно терпелива и добра. Ты просто не знала, как быстро придет это время.

Мы с Гаем остались вдвоем гораздо раньше, чем наши ровесники. Пенсионеры обычно пользуются этим, чтобы заново открыть друг друга, но, разумеется, нам с Гаем было еще очень далеко до пенсии. Мы достигли вершин карьеры.

Возможно, именно поэтому я узнала о том, что у мужа есть любовница, только тогда, когда она посреди ночи пришла к нашему дому и разбила мою машину. Вероятно, она хотела разбить машину Гая, но та стояла в гараже, тогда как моя — на посыпанной гравием подъездной дорожке прямо под окном гостиной. Девушка вошла через чугунную кованую калитку, сорвала с машины антенну и «дворники» и разбила два боковых окна — трогать лобовое стекло она, несмотря на ярость, побоялась или просто испугалась шума. Как бы там ни было, мы ничего не слышали — наша спальня выходит в сад, — хотя она наверняка разбудила кого-то из соседей; вышло бы удачно, если бы кто-то из них вызвал полицию. О том, что случилось, я узнала только перед завтраком. Я тогда работала в Бофортовском институте на полную ставку и на тот день назначила собеседование с претендентами на должность научного сотрудника. Для солидности я решила надеть строгий костюм и утром гладила блузку к нему. Гай, уже одетый, спустился вниз заварить нам чай. Он вернулся с пустыми руками и серым лицом и молча встал в дверях спальни. Я подняла голову. Наши взгляды встретились, и я сразу поняла: что-то случилось. Адам, мелькнуло в мозгу.

При виде моих расширившихся от страха глаз он быстро затряс головой: нет-нет. Потом выставил вперед обе руки, как бы защищаясь от нападения, хотя я стояла по ту сторону разделявшей нас гладильной доски — в лифчике, юбке и колготках.

— Послушай, — осторожно начал он. — Я тебя прошу: не спускайся пока вниз, хорошо?