Отдав приказ, Музольт отошел от окна, сел на стул и сказал, обращаясь к Цукману:
— Я здесь работал составителем поездов, вы были железнодорожным чиновником. С этого часа мы с вами поменялись ролями. Теперь вы, чиновник, будете подчиняться простому составителю поездов. Мы взяли власть в свои руки. Антифашистская власть — это власть таких же рабочих, как я! А сейчас сделайте так, чтобы беженцы покинули вокзал. Но имейте в виду: если вы попытаетесь надуть меня, а значит, антифашистскую власть, вам несдобровать!..
Цукман кивнул.
— Скажите что-нибудь, от ваших молчаливых кивков можно с ума сойти!
— Я все понял, — сказал Цукман.
— Ну то-то!
— Могу я спросить, что будет с железной дорогой, если такие, как вы?..
— На этот вопрос я могу вам дать точный ответ. В первую очередь я ликвидирую название «Германская имперская дорога». Не будет свастики на вагонах, у железнодорожников не будет старой формы и старых фуражек. Чиновников на железной дороге тоже не будет. Я придумаю новое название дороги, ну, например: «Антифашистская железная дорога». Или что-нибудь в этом роде…
— И вы собираетесь один руководить всей Германской имперской дорогой? — явно с издевкой спросил Цукман.
Музольт уловил издевку, но, чтобы не взорваться от бешенства, начал смеяться, а сам лихорадочно искал в голове подходящий ответ. Наконец он сказал:
— Ты думаешь, я действую один? Ерунда! Ты заблуждаешься! — И Музольт опять рассмеялся.
Потом все замолчали. Стало тихо-тихо.
— Значит, сначала я должен удалить с территории станции всех беженцев? — переспросил Цукман. — А что потом?..
— В первую очередь удалить беженцев, — подтвердил Музольт.
— Это значит лишить бедняг крыши над головой, выгнать их всех под открытое небо и тем самым еще больше отравить им и без того несладкую жизнь?
— Да! Да! Да!
В глубине души Музольт проклинал Раубольда за то, что тот назначил его комендантом станции, и злился на самого себя. У него было такое чувство, что он наделал целый ряд глупостей, которые тяжким бременем легли на его плечи. Правда, он выполнил задание Раубольда — занял вокзал, точнее, кабинет Цукмана. А что ему делать дальше? Ведь от следующего решения зависел его авторитет!
— А что вы намерены делать со мной? — спросил Цукман. — Вам известно, что я состоял в нацистской партии, однако вы хорошо знаете, что я ничего противозаконного не делал.
— Мы это знаем.
— Тогда защитите меня.
— Этого я вам обещать не могу, — уклончиво ответил Музольт, чувствуя, что этого Цукмана стоит немного припугнуть и лучше держать его в неизвестности.
— Я ведь тогда и рта не раскрыл, когда взорвались цистерны с горючим.
— А что вы об этом знали, господин чиновник?
— Ничего, но я догадывался…
— Негодяй!..
— Я вам еще понадоблюсь!
— Да, конечно, — ответил Музольт. — Вы нам еще понадобитесь, но только не думайте, что вы и впредь будете руководить всей работой станции.
В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ввалились двое из группы Музольта, ведя Кальмуса.
— Здесь он будет в большей безопасности, — сказал один из них. — А то на улице крестьяне требуют его освобождения. Может, теперь они успокоятся.
Музольт взял в руки фонарь «летучая мышь» и, подняв его над головой, осветил лицо Кальмуса.