— Я расцениваю это, — с трудом выдавил из себя Феллер, — как принуждение… Но я не позволю, чтобы меня принуждали! Меня никто не может упрекнуть в том, что я сотрудничал с нацистами. Позвольте мне и сейчас остаться вне игры!
Хайнике даже не взглянул на него. Часовые у дверей не шелохнулись. Казалось, будто доктора никто и не слышал.
На лестнице послышались шаги. Вошел Бергхольц. Он был без оружия. Бергхольц взглянул на мужчин, поздоровался с доктором, а затем обратился к Раубольду:
— У меня нет оружия. Я нигде не смог найти его. Какой-то солдат, правда, продавал мне карабин за фунт хлеба, но у меня и самого хлеба нет. Подумать только: винтовку — за фунт хлеба! Вот это времена! И мораль отсюда!..
— Герр Хайнике раздобудет для вас пистолет! — вставил Феллер.
— Но я никогда не стрелял из него! — с удивлением произнес Бергхольц.
— А Хайнике научит вас! — язвительно заметил Феллер.
Дальше насмешек доктора Феллера терпеть уже было нельзя. Хайнике вскочил, шатаясь, как пьяный, подошел к Феллеру и, схватив его за плечи, начал трясти. Затем, собрав все свои силы, вытолкнул доктора за дверь.
— Проваливайте, доктор!
Часовые расступились.
Улицы тем временем уже ожили. Маршировали солдаты, будто и не кончилась война. Маршировали бессмысленно и бесцельно, с одного конца «острова» на другой, о чем они и сами уже начинали догадываться. Солдатское войско становилось все меньше и меньше, но его еще вполне хватило бы, чтобы устроить в городе битву. В городе находились еще и те из солдат, кто сменил робу на гражданский костюм, но не покинул «острова».
Хайнике распорядился:
— Вооруженные рабочие собираются в районе зеленого театра. Раубольд приведет их в город, если до обеда не поступят другие распоряжения.
— А куда мы пойдем? — спросил Ентц.
— Выдворять бургомистра из ратуши.
В эти минуты Хайнике был таким, каким любили его видеть товарищи. Он, как и прежде, вселял в них веру, поднимал дух. Он умел подбирать для этого нужные, веские слова, в которых отражалась вся его жизнь.
Хайнике взял клюшку, кивнул Ентцу и начал медленно и осторожно спускаться по лестнице. Выйдя на улицу, сделал несколько шагов по дороге. Булыжник был для него непривычен. Боль тысячами иголок пронизывала все его тело, но Хайнике, крепко сжав зубы, продолжал идти. В сопровождении Ентца он медленно шел вниз по дороге. Шел, гордо подняв голову. Он любовался голубизной неба, подставляя разгоряченное лицо теплому ветру.
Бургомистр д-р Рюссель умылся, выпил стакан воды. Во рту остался неприятный привкус. Остановившись посредине своего кабинета, уставился в потолок. Затем принялся приводить в порядок свои приватные бумаги. За двадцать один год их набралось порядочно. Подумать только, двадцать один год он правит городом! И самыми плодотворными были последние шесть лет. Город буквально расцвел. 17 мая 1939 года в нем насчитывалось 12 446 жителей. Среди них: рабочих — 48,3 %, служащих — 13,2 %, чиновников — 10,5 %, предпринимателей — 10,5 %; 55,4 % жителей были заняты в промышленности, 16 % — в ремесле, 1 % — в торговле и на транспорте и только 2,6 % — в сельском и лесном хозяйстве. На 395 промышленных и ремесленных предприятиях работали 6265 человек, 25 предприятий насчитывали по 50 человек и более. Предприятия, производившие различную металлическую продукцию, находились у Рюсселя в привилегированном положении, сельскому хозяйству совсем не уделялось внимания. Такой политики Рюссель стал придерживаться сразу же после выборов, состоявшихся 5 марта 1933 года. А результаты выборов были таковы, что представить себе точную картину расстановки классовых сил было довольно нелегко. Правда, рождаемость в те годы несколько снизилась, зато возросли вклады в сберкассах. Уровень жизни, если судить о нем по ценным бумагам, был довольно высоким. Тревожил только поток некрологов в газетах. Теперь войну проиграли уже окончательно, и времена его правления кончались. А жаль! Ведь сколько еще было задумано! Энергии у него хватало, и ему было досадно, что ее приходилось теперь расходовать на то, чтобы противостоять событиям, лавина которых угрожала смести его с лица земли. И ему не за что было зацепиться! Со свойственной ему солидностью доктор Рюссель чистил свой письменный стол. Продвигался он медленно, с большими перерывами, вспоминая годы, прожитые в Вальденберге. И среди них не было ни одного, когда бы он не заботился о городе. Он всегда о нем думал. Врагов в городе он насчитывал немного, но и друзей не было. Может, кто-то и завидовал его жизненному пути, не знавшему ухабов.
Тридцать третий год он пережил без тревог. Национал-социалисты явились к нему и сказали: «Доктор Рюссель, нашему движению нужны умные головы. Помогите нам своей головой!» И доктор Рюссель не стал раздумывать. Предложение нацистов было заманчивым, и он его принял. Тем более что игра в демократию надоела ему до тошноты. Чего стоили одни только опасения, а вдруг вальденбергские жители не выберут его вновь бургомистром города! В апреле тридцать третьего он подчистил зал в городском парламенте. Он произнес тогда свою самую лучшую речь. «Красные, прочь! Проснись, Вальденберг!» — потребовал он тогда, пообещав в то же время превратить город в цветущий сад. Как попугай, он повторял крикливые выражения из речей, произносимых во Дворце спорта. Некоторые над ним посмеивались, другие восхищались.
В тридцать третьем он начал строительство поселка на южных склонах гор. Дома с красными черепичными крышами быстро росли, обогреваемые солнцем. Эти дома приобретали в кредит, закладывали возле них сады, разбивали цветники, красили зеленой краской садовые изгороди. Поселок рос и хорошел, а вместе с ним рос и авторитет Рюсселя. Его именем назвали одну из улиц. Ему предложили работать в министерстве, но он отказался. Его вполне удовлетворяла и та высота, на которую он поднялся. С нее хорошо было видно все вокруг и даже каждое препятствие, которое могло оказаться на его пути.
Однако чем очевиднее становился конец войны (а он уже давно знал, что победы не видать!), тем все больше он терял самообладание. У него уже ничего не спорилось. Куда только подевалась его изворотливость! Он путался в собственных мыслях. От нацистов тоже отделаться никак не мог. Его охватила чертова лихорадка спасать то, что еще можно было спасти. Он понимал, что часы его уже сочтены, и это еще больше озлобляло его по отношению к тем, кто оказывал ему сопротивление. Он установил связь с гестапо и позванивал иногда в СД, помогая пополнять концлагеря.
В преддверии конца он вместе с майором фон Штреллером разработал план, с помощью которого, как они полагали, можно было спасти город. Действовали они единодушно. Рюссель распорядился строить баррикады, установил в городе свои военно-правовые нормы, ввел для населения города карточную систему, которая значительно отличалась от действующей на остальной территории рейха. Угрожал судом булочникам и мясникам, не выполнявшим его распоряжений. По указанию Рюсселя, фон Штреллер, вопреки закону, расстрелял торгаша Лейхзенринга, который пытался установить связь с американцами.
Да, слишком поздно порвал он с майором фон Штреллером. Слишком поздно до него дошло, что он ничего не спас. Он был слишком упрям и не отменил ни одного из своих распоряжений. Даже и в этот четверг город все еще продолжал находиться на военном положении и жить по военно-правовым нормам Рюсселя.
Он уложил свои личные бумаги в черную кожаную папку. Осмотрел кабинет, будто прощался. Впереди — неизвестность, но он исключал, что может произойти нечто невообразимое, непредвиденное. Ясно одно: город захлестнет хаос, как только Рюссель перестанет выполнять свои обязанности. Могло быть и другое, на что он, правда, мало надеялся. Скажем, через несколько дней после установления новых порядков ему вдруг станет ясно, что ничего, по сути, и не изменилось. Вот к этому моменту он и готовил себя сейчас. Тогда не надо будет расплачиваться за гитлеровский режим. И опять начнется игра в парламент, временами захватывающая, временами скучная. В ней будет всего понемногу: немного демократии, немного лжи, немного диктатуры, немного анархии. И тогда он, пожалуй, тоже может принять участие в этой игре. Правда, без особого желания, но все же сыграет.
Он развалился в кресле, вытянул ноги. Ему было хорошо. Усталость от бессонной ночи прошла. Теперь его охватил азарт предпринимательства. А что? У поселка тридцать пятого года рождения появится «сестренка». Такие же домики, может, даже с такой же красной черепицей или же с черным шифером, с такими же зелеными садовыми изгородями и с такими же палисадниками, где круглый год будут расти цветы. Он закурил сигару, посмотрел на вьющийся дымок и затянулся, наслаждаясь крепким табаком. Косые лучи солнца падали в комнату. Рюссель прислушался к улице. В городе и на ведущих к нему дорогах уже началось движение, но в кабинете бургомистра стояла тишина. Д-р Рюссель в спокойной обстановке наслаждался сигарой и мечтал о новом поселке, размышляя о том, какой цвет лучше подойдет для крыш его домов.
Солнце ярким светом заливало комнату. За окнами распевали птицы. Жителей города одолевали тысячи вопросов: «А что, нацисты все еще правят?», «А почему же никто ничего не делает?», «Разве мы не ждали этого дня?», «Неужели так никто и не знает, что будет дальше?»
В городе было полно солдат. Многие из них продолжали маршировать строем, хотя и были без оружия. К солдатам на улицах города жители Вальденберга привыкли, и потому никто не обращал на них внимания. Иногда солдаты, маршируя в разных колоннах, перекидывались парой слов: «Откуда, камрад?», «Куда, камрад?» Вместо ответа только пожимали плечами. Иногда слышались и возражения: «Говоришь, камрад? Скажи лучше — парень. Камрады остались под Сталинградом». Однако роты, которые остались в городе, таяли с каждым днем. Смотришь, присел какой-то на обочине дороги, а офицеры не всегда подгоняли уставших солдат. Ну и что из того, если в итоге не досчитаются одного или нескольких человек? Уж сколько было таких!..
Хайнике и Ентц шли по городу. Над крышами домов гулял теплый ветер. На одной из улиц они увидели тягач с крытым прицепом и телегой. На них — оборванные мужчины с недовольными лицами, тихие женщины и плачущие дети. Хайнике остановился, тяжело дыша. От невыносимой боли он до крови закусил губу. Его охватило негодование при виде хаоса, который начинал повсюду проявляться. Хайнике уже не надеялся дотянуть до ратуши. Слишком долго просидел он в коляске. Боль обрушивалась на него буквально со всех сторон. Она мешала ему даже трезво мыслить. Георг опасался, что его злость на нацистов вкупе с болью, которую он постоянно испытывал, доведут его до сумасшествия и он не удержится от неосмотрительных действий. А это может повредить делу, ради которого он сейчас отправился в путь. Хоть бы Ентц сказал что-нибудь, хотя бы одно-единственное, ничего не значащее слово, это ведь было бы слово друга, и он хотел бы его услышать. Что же он молчит? Хайнике тяжело оперся на трость. От его живого взгляда не ускользнуло ничего, что происходило на улице. Он присматривался к лицам солдат. В них — ни смеха, ни улыбки. Да, их разгромили, как не громили ни одну армию. Но они до сих пор не побросали оружия. Почему, черт побери?
К наступающему дню присматривались и строгие окна ратуши. На ее небольшой башне виден был крохотный колокол. Он предназначался скорее для украшения, чем для своих прямых целей. Никто не помнит, когда в него звонили последний раз. А ведь время настало такое, что надо звонить во все городские колокола!..
— Так чего мы ждем? — спросил Хайнике, не оборачиваясь.