Шрайтер стряхнул с сигары пепел и задумался. Есть ли какая выгода связываться с этим Пляйшем? Лошадь? Бензин? Или грузовик? А может, несколько грузовиков за счет вермахта? Не исключено. Демократия ему, конечно, нравилась. Демократия разжигала пустые споры в городском парламенте. Демократия также давала право подать жалобу на оскорбителя в суд. Приговоры, конечно, иногда выносились, но гораздо чаще дела прекращались по причине своей незначительности. Шрайтер вспомнил случай из истории подобной скандальной демократии. Это началось в тридцать первом году и продолжалось целых два года: дебатировали о том, куда проложить за счет городской казны водопровод — к одному из переулков или на конюшню. Нацисты, захватив власть, сразу решили эту задачу… Так принесет ли ему все это выгоду?..
Таллер размышлял: «Главное — не допустить прихода в город русских. Правда, пока нет признаков, что они войдут в него. Но и американцы не должны болтаться по улицам Вальденберга».
— Я думаю, — вслух произнес Таллер, — что для защиты демократии вам необходим вооруженный отряд.
— Никаких солдат! — мгновенно парировал священник Пляйш. — Никто не должен нас упрекнуть в том, что мы продолжаем войну, хотя иметь отряд было бы и не так плохо. Нет, нет, никаких солдат! Ни в коем случае!
Таллер пожал плечами и про себя подумал: «Только не в этой халупе решать подобные вопросы. Стоит мне рассказать обо всем этом Херфурту, как он сразу же прикажет…»
— Что я должен делать? — спросил Шрайтер.
— Наш бургомистр — член нацистской партии, но он не скомпрометировал себя. Я попрошу его взять на себя руководство местным полицейским отрядом. Этот отряд будет действовать в соответствии с нашими указаниями. А вы, Шрайтер, потолкуйте с людьми, кому, на ваш взгляд, можно доверять, и попросите их держать связь с нами. Но только спокойно, без паники!
— А что я буду иметь от этого? — спросил Шрайтер.
— Ничего.
Шрайтер опустил голову.
— А меня оставьте, я пас, — раздался от двери из полумрака голос каменотеса Мартина Грегора.
Пляйш только сейчас вспомнил, что в комнате есть и посторонние. Священник явно испугался. Ведь то, о чем он говорил, не было предназначено для посторонних ушей, и в особенности для каменотеса. Пляйш вплотную подошел к Грегору, долго и пристально сверлил его взглядом, как бы убеждаясь еще раз в том, что это было сказано действительно не для каменотеса, а затем сказал:
— Вы останетесь!
Грегор, сделав пол-оборота, схватился за дверную ручку, но Пляйш преградил ему путь.
— Сначала вы предали их, — сказал Пляйш, кивнув головой в сторону окна, — а теперь хотите выдать нас? Не выйдет! Вы останетесь здесь!
И Пляйш крепко схватил Грегора за руку. Каменотес не знал, что и предпринять. Он понимал опасность своего положения, но не хотел вырываться силой: ведь перед ним был не нацист, а священник.
Качаясь, к Грегору подошел Шрайтер. Глаза его налились кровью, верхняя губа обнажала уродливые зубы. Резко оттолкнув священника, он схватил Грегора и вытащил его на середину комнаты. Напрягаясь и кряхтя, он потряс Грегора и прокричал:
— Кучер Шрайтер был когда-то дрянью, но ты еще дряннее!
И Шрайтер дважды ударил Грегора по лицу. Каменотес попятился и плюхнулся в кресло, в котором только что сидел Шрайтер.
Мартин Грегор был ошеломлен. Это над ним, каменотесом, который не один год жарился на солнце и мок под дождем, которого даже работа не в состоянии была согнуть, сейчас издевались, как над мальчишкой. Мартин провел рукой по лицу. Перед глазами маячила какая-то тень. Царивший кругом полумрак время от времени разрезал язычок пламени свечи. С каким удовольствием прошелся бы Мартин дубинкой вдоль спины священника, не сдержавшего своего слова, а заодно и Шрайтера, этого выскочки из кучеров. Мартин осмотрелся в полутьме, медленно поднялся из кресла, потянулся, засунул руки в карманы брюк.
Неуверенной и какой-то беспомощной походкой, будто после длительной болезни, он направился к двери. Его никто не остановил. Закрыв за собой дверь, Мартин Грегор прислушался. Его не преследовали. Грегор тяжело вздохнул, посмотрел на свои мозолистые руки. Его охватила злость, что этими кулаками он не прошелся по физиономии Шрайтера. Затем он медленно спустился по лестнице и вышел во двор. Оказавшись на улице, вдохнул свежий воздух и припустился бежать. Он мчался по городу как угорелый, безошибочно ориентируясь в лабиринте улиц, выбирая самый кратчайший путь. Наконец добрался до дому, постучал в дверь. Вошел в комнату и, ни слова не говоря жене, обессиленный, опустился на узкий диванчик и закрыл глаза.
Он слышал, как жена бубнила себе что-то под нос. И хотя она говорила очень тихо, он отчетливо разобрал каждое слово молитвы. «Учитесь делать людям добро! Поступайте по справедливости, помогайте бедным, защищайте сирот, будьте на стороне вдовцов и вдов. Только в этом утешение — учит нас господь. Тогда и ваш грех, будь он страшнее всего на свете, не станет таким страшным. Повинуясь господу богу, вы будете пользоваться всеми благами жизни. А если станете противиться и не повиноваться, то вас неминуемо настигнет карающий меч, ибо все это во власти божьей».
ЧЕТВЕРГ
— Сожалею, — произнес Таллер, — но я не могу больше быть свидетелем ваших торгов, ваших рассуждений о лошадях и дрожках, о бюргерах и бюргерстве. Меня не интересует, как вы будете спасать свои ничтожные душонки.
— А я бы с удовольствием пропустил еще рюмочку шнапса, — подал голос Шрайтер.
— Подождите, Таллер, — сказала Лисса.
— Так вы пойдете или нет? — спросил ее представитель разгромленного войска.
Она не ответила.
Таллеру так и не удалось провести эту ночь в спокойной обстановке на мягкой перине. А он так мечтал об этом! Ему было ясно, что надо топать назад. Кто знает, что взбредет в голову этому каменотесу? Вряд ли он сидит сейчас у себя дома на диване и спокойно ждет, когда наступит завтрашний день. Он мог натолкнуться на придурков из полевой жандармерии и рассказать им свои басни.
— Я прошу вас! — обратился к Таллеру Пляйш.