Запах крови наполнил тьму пещеры, а судорожные вздохи и шлепки дополняли эту полную мрачной безысходности картину.
Ло Бинхэ продолжал, словно безумный, цепляться за Шэнь Цинцю, прижимаясь щекой к его лбу, причём на его лице застыло выражение скорбной покорности, которая столь чудовищно контрастировала с тем, что творило его тело.
Он с такой силой сжимал тело учителя, что тот едва мог вздохнуть. Пальцы правой руки, которыми Шэнь Цинцю судорожно хватался за каменистую землю в тщетном поиски опоры, уже кровоточили, прерывающееся дыхание не позволяло толком набрать в лёгкие воздуха.
Он больше не мог этого выносить.
Он правда больше не мог этого вынести.
В глазах потемнело, а голову наполнила звенящая лёгкость, когда внезапная вспышка света вывела его из забытья.
С чистым, словно иней, звоном, какой-то холодный предмет приземлился на плечо Шэнь Цинцю.
Вскинув глаза, Ло Бинхэ уставился на него недвижным взглядом.
Его зрачки резко сузились; размытые образы, переплетавшиеся в его сознании, постепенно обрели отчётливость.
Он медленно опустил голову, с лица сбежали все краски.
Под ним лежал Шэнь Цинцю. Одежды разорваны. Раздвинутые ноги содрогаются. Глаза покраснели. Его учитель выглядел так, словно вот-вот испустит последний вздох.
Ло Бинхэ потянулся к нему, но его пальцы застыли в воздухе, скованные ужасом.
— У… учитель? — пробормотал он.
Заслышав, что ученик называет его как прежде, Шэнь Цинцю наконец-то облегчённо набрал в лёгкие побольше вожделенного воздуха — вот только этот вдох подозрительно походил на всхлип.
— Учитель… Что… что я наделал?.. — пролепетал ошеломлённый Ло Бинхэ.
Шэнь Цинцю хотел было прочистить горло, чтобы разрядить атмосферу, подбодрив его словами: ничего особенного со своим учителем ты не сделал, не бери в голову, однако вместо этого выплюнул хлынувшую в горло кровь.
Оба застыли, донельзя перепуганные её видом.
Однако Шэнь Цинцю не успел и пикнуть — Ло Бинхэ опередил его, ударившись в рыдания: его слезы падали на лицо учителя и стекали, очерчивая его контуры.
Шэнь Цинцю всегда панически боялся женских слез, но теперь он знал, что бывают вещи куда похуже, а именно, плачущий Ло Бинхэ. Стараясь не замечать пульсирующей боли, он вытер лицо ученика, утешая его, словно маленького:
— Ну же, не плачь!
Однако слезинки продолжали безостановочно падать, скатываясь по его голым плечам, будто жемчужинки с разорванной нити. Обняв Шэнь Цинцю, он отчаянно всхлипывал:
— Учитель, прошу, не надо меня ненавидеть… Я не знал… Я не хотел причинить вам боль… Почему вы не отталкиваете меня? Почему не убили меня прежде?..
— Этот учитель знает, что делает, — бормотал Шэнь Цинцю, слабо похлопывая его по спине и поглаживая по волосам. — Учитель пошел на это по доброй воле.
Утешая ученика, он ощущал растущее в груди чувство опустошённости.
Это ж ведь его вишенку только что раздавили [8], разве нет? С какой же радости он должен утешать насильника — разве не должно быть наоборот?
Пожалейте уже его нервы! Лишившийся девственности Ло Бинхэ хныкает, будто обесчещенная девица!
— Слушай, может, наконец, вынешь его?.. — не выдержав, бросил Шэнь Цинцю.
Глядя на него сквозь блестящие на ресницах слезы, Ло Бинхэ, сконфузившись, подчинился, невзирая на то, что так и не получил желанную разрядку.
Невольно бросив взгляд между ног Шэнь Цинцю, Ло Бинхэ побелел окончательно, но всё же нашел в себе силы осторожно оправить нижние одежды учителя и накинуть на него собственное верхнее одеяние.
Шэнь Цинцю и вовсе не осмеливался опустить взгляд. Медленно сдвинув ноги, он сделал все возможное, чтобы совладать с подёргивающимся от боли лицом.