– Тогда я принесу в жертву вас двоих, – прорычал Ло Бинхэ, – чтобы открыть барьер вновь!
Кто бы мог подумать, что, едва покинув ножны, Синьмо тотчас в них вернется? Никто не заметил, как Тяньлан-цзюнь очутился позади Ло Бинхэ, задвинув меч и удерживая рукоять. Ло Бинхэ мгновенно развернулся, собираясь атаковать, но едва выдвинутый на три цуня меч был вновь прижат рукой его отца. Несколько раундов спустя эта игра в кошки-мышки наконец наскучила Тяньлан-цзюню: вместо того, чтобы возиться с Синьмо, он ударил сына по темени.
Глаза Ло Бинхэ широко распахнулись, над головой завертелся темно-лиловый смерч демонической энергии. Отняв руку, Тяньлан-цзюнь бесстрастно бросил, глядя на белое, как полотно, лицо сына:
– Вылитая мать.
– А глаза у него от тебя, – внезапно раздался голос сбоку.
Тяньлан-цзюнь медленно развернулся, чтобы узреть сверкающее подобно снегу под солнцем острие Сюя, прижатое к горлу Чжучжи-лана.
– Столь верный сторонник, столь преданный племянник, – с улыбкой бросил Шэнь Цинцю, – достойна ли его жизнь того, чтобы вы пересмотрели свои намерения?
– Цзюнь-шан, – севшим голосом отозвался Чжучжи-лан, – этот подчиненный позволил себе на мгновение утратить бдительность.
На самом деле это «мгновение» дорогого стоило Шэнь Цинцю – он потратил немало усилий, просто удерживая его на месте: даже будучи в человеческой форме, этот молодой человек был увертлив, словно уж!
– Увы, Чжучжи-лан малость простоват и склонен к безрассудным поступкам [3] из-за чересчур мягкого характера – это его главная слабость, – со вздохом бросил Тяньлан-цзюнь. – Сделав это с ним, вы разобьете ему сердце.
– Цзюнь-шан, я не… – выдавил Чжучжи-лан.
– Ну а мое сердце мягким не назовешь, – отозвался Шэнь Цинцю, лишь самую малость покривив душой. – Однако вы тоже разобьете его, сотворив такое с моим учеником. Давайте-ка вы отпустите моего ученика, а я – вашего племянника, как вам такое решение?
– Боюсь, мне не представится такой возможности, - с сожалением бросил в ответ Тяньлан-цзюнь.
На самом деле, ладонь Шэнь Цинцю стала липкой от холодного пота, но его голос звучал все также бесстрастно:
– Я даю вам возможность.
– Я имею в виду, Чжучжи-лан мне ее не даст, – поправился Тяньлан-цзюнь.
Не успел он договорить, как Чжучжи-лан бросился на меч Шэнь Цинцю!
Он вложил в это движение такой импульс, словно всерьез собирался покончить с собой. Вздрогнув, Шэнь Цинцю машинально отдернул меч – и демон тотчас воспользовался представившейся возможностью, метнувшись к Тяньлан-цзюню.
– Я же говорил, что Чжучжи-лан склонен к безрассудным поступкам, – с улыбкой развел руками владыка демонов. – Если кто-то попытается шантажировать меня его жизнью, то он сам будет искать смерти. Горному лорду Шэню не стоило недооценивать его решимость.
Шэнь Цинцю сам едва не харкнул кровью с досады. Воистину, Чжучжи-лан оказался никудышным заложником: мало того, что скрутить его труднее, чем удержать угря, так еще и смысла в этом на поверку никакого!
– Поскольку мой племянник претерпел обиду с вашей стороны, – бросил Тяньлан-цзюнь, – то будет лишь справедливо спросить ее с ученика горного лорда Шэня.
При этих словах он слегка согнул пальцы – и Ло Бинхэ тотчас издал сдавленный стон, кровь так и заструилась из уголков глаз, но он сумел поднять взгляд на Шэнь Цинцю. Стиснув зубы в тщетной попытке удержать поток рвущейся изо рта крови, он прошипел:
– Уходи… Все хорошо… Просто не смей здесь оставаться!
Шэнь Цинцю мотнул головой, посылая Сюя в полет. Мелькнув белой молнией, Сюя устремился к Тяньлан-цзюню; однако тот лишь отклонился, и меч, чиркнув его по щеке, со звоном вонзился во фреску на стене Мавзолея.
– Лорду Шэню стоит тщательнее целиться, – только и бросил на это Тяньлан-цзюнь.
– С моим глазомером все в порядке, – улыбнулся Шэнь Цинцю уголком рта, медленно опуская руку. – Попал в самое яблочко.
При этих словах Тяньлан-цзюнь слегка вздрогнул. Обернувшись, он увидел, что Сюя вонзился аккурат в глаз женщины на фреске. Осколки драгоценного камня, которым он был инкрустирован, с тихим звоном осыпались на пол.
Уголок рта нарисованной женщины приподнялся выше, делая ее улыбку еще более восторженной, затем от него поползла трещина к уху, и наконец ее окровавленный рот распахнулся, подобно жертвенной лохани.
Звук ни с чем не сравнимого пронзительного смеха внезапно наполнил зал.
Он исходил из разверстого рта нарисованной женщины!