— Хоть нынешнее путешествие вышло для вас незапланированным, молодой господин непременно должен в будущем посетить хребет Цанцюн. На пике Цинцзин вы всегда будете желанным гостем.
— Верно, — угрюмо добавил Шан Цинхуа. — На пике Аньдин вам всё равно делать нечего, а старейшина Шэнь как следует о вас позаботится.
Подобная перспектива явно порадовала Гунъи Сяо: он был наслышан о пике Цинцзин, атмосфера которого полностью соответствовала названию — «безмятежность и гармония», так что обычно там не привечали гостей извне. Расплывшись в улыбке, он пообещал:
— Старейшина Шэнь, этот адепт ловит вас на слове и вскоре побеспокоит вас своим визитом.
При этом изгиб его бровей и лучезарная улыбка с такой силой напомнили Шэнь Цинцю о Ло Бинхэ, что он на мгновение застыл словно громом поражённый.
— Да-да, само собой, — наконец пробормотал он слабым голосом.
Едва юноша удалился, сидящий рядом Шан Цинхуа задумчиво вздохнул:
— Похож, ничего не скажешь, чем-то похож.
Шэнь Цинцю от души пнул его, радуясь, что рядом нет посторонних свидетелей.
— Бредишь наяву?
— Ты отлично понимаешь, кого я имею в виду, — ничуть не смутился Шан Цинхуа. — Я ведь уже давно за тобой наблюдаю, и должен кое-что у тебя спросить, а то на душе будет неспокойно: по кому ты на самом деле тоскуешь — по Ло Бинхэ или по тому маленькому послушному ученику, чей образ запечатлелся в твоём сердце?
Шэнь Цинцю закатил глаза, демонстративно затыкая уши. Хоть Шан Цинхуа чувствовал, что вступает на зыбкую почву, он всё же рискнул продолжить:
— Я слышал, как твои адепты говорят о том, что шисюн Шэнь будто утратил душу, которая взлетела к небесам на собрании Союза бессмертных. После этого ты несколько раз звал Ло Бинхэ. Сам выбил иероглифы на могиле меча. А ведь ты… не лишён трепетной мазохистской жилки, а?
«Вот, второй раз мне твердят о том, что я якобы “утратил душу”! Неужто эти слова теперь будут преследовать этого старика до самой могилы? Конечно, я понимаю, что мои адепты под завязку набиты всякой поэтической бредятиной, но когда это они успели стать такими сплетниками, что ради красного словца не боятся уронить образ своего учителя в глазах посторонних?»
Внезапно Шэнь Цинцю ощутил, как по спине ползут мурашки.
С каких пор само Великое Божество этого мира Сян Тянь Да Фэйцзи донимает его вопросами, которые больше пристали бы шушукающимся в спальне общежития старшеклассницам? «Признайся, а ведь ты запала на N.!» «И не отнекивайся — тут нечего стыдиться!» Вот уж воистину полное безумие!
Подобные фантазии о двух взрослых мужчинах просто отвратительны!
На самом деле, вопросы Шан Цинхуа вовсе не несли в себе подобного подтекста — он лишь совершенно искренне выражал своё беспокойство. Это сердце Шэнь Цинцю выворачивало всё наизнанку, придавая словам спутника какой-то странный оттенок.
— Чего ждём? — нетерпеливо перебил он товарища.
— Чего? — ошарашенно переспросил Шан Цинхуа.
Шэнь Цинцю сунул поводья ему в руки.
— Гунъи Сяо ушёл, теперь ты за кучера.
— Почему бы тебе для разнообразия не заняться этим самому?
— Ты что, хочешь заставить смертельно больного работать?
Нашёл тоже инвалида! Который только что сюсюкал над тварью, которую сам же обстрелял талисманами! Имей уже совесть!
Забравшись в повозку, Шэнь Цинцю оправил рукава. В них покоился ключ к его спасению. До того дня, когда Ло Бинхэ воскреснет из мёртвых, осталось ещё пять лет — вполне достаточно, чтобы завершить этот шедевр.
Он не учёл лишь одного.
Что Ло Бинхэ возвратится так рано.
Примечания:
[1] Пытаясь украсть курицу, в итоге потерял горсть риса 偷雞不成蝕把米 (tōu jī bù chéng shí bǎ mǐ) — кит. пословица, означающая, что в попытке достичь выигрышной позиции человек может оказаться в ещё худшем положении.