– Что ж, в конце-то концов, тем хуже! Он должен был протестовать… Я тут ни при чем… Он сам убил себя… В этой истории он всего лишь статист… Он погиб… Я сожалею… Но что поделаешь!
Люпена вновь обуревала жажда деятельности. И хотя его терзало и мучило это преступление, виновником которого он, несмотря ни на что, сознавал себя, взгляд его устремлялся к будущему.
«На войне такое случается. Не станем больше об этом думать. Ничто не потеряно. Напротив! Долорес была помехой, поскольку Пьер Ледюк любил ее. Долорес мертва. Стало быть, Пьер Ледюк принадлежит мне. И, как я решил, он женится на Женевьеве! И будет править! А хозяином буду я! И Европа, Европа – моя!»
Успокоенный, исполненный внезапного доверия, он ликовал, в упоении жестикулируя на дороге, размахивал воображаемой шпагой, шпагой командира, который к чему-то стремится, приказывает и торжествует.
«Люпен, ты будешь королем! Ты станешь королем, Арсен Люпен».
В деревне Брюгген он узнал, что Пьер Ледюк обедал накануне в гостинице. С тех пор его больше не видели.
– Как, – спросил Люпен, – он не ночевал?
– Нет.
– Но куда он пошел после обеда?
– По дороге к замку.
Люпен, удивленный, удалился. Ведь он велел молодому человеку запереть двери после ухода слуг и не возвращаться туда.
Однако он сразу получил доказательство того, что Пьер ослушался его: калитка была открыта.
Войдя, он обежал замок, позвал. Никакого ответа.
Внезапно он вспомнил о шале. Кто знает! Возможно, Пьер Ледюк, беспокоясь о той, которую любил, следуя интуиции, решил обыскать шале. А там находился труп Долорес!
Встревоженный, Люпен бросился бежать.
На первый взгляд в шале, казалось, никого не было.
– Пьер! Пьер! – крикнул он.
Не услышав ни звука, он вошел в прихожую, потом в комнату, которую занимал.
На пороге он остановился как вкопанный.
Над трупом Долорес с веревкой на шее висел Пьер Ледюк, мертвый.
На вид невозмутимый, Люпен сжался в комок. Он не хотел предаваться отчаянию. Ни жеста, ни единого резкого слова. После ужасных ударов, которые обрушила на него судьба, после преступлений и смерти Долорес, после казни Массье, после стольких потрясений и бед он ощущал неодолимую потребность сохранять полнейшее самообладание. Иначе разум его померкнет.
– Идиот, – молвил он, показывая кулак Пьеру Ледюку, – круглый идиот, ты не мог подождать? Не прошло бы и десяти лет, как мы вернули бы Эльзас-Лотарингию.
Чтобы отвлечься, он подыскивал слова, манеру поведения, но мысли от него ускользали и голова, казалось, готова была расколоться.
– Ну нет! Нет, – воскликнул он, – этому не бывать! И Люпен тоже сумасшедший?! А-а! Нет, нет, мой милый! Пусти себе пулю в лоб, если тебе так нравится, ладно, и, по сути, я не вижу другого возможного исхода. Но Люпен маразматик, в инвалидной коляске – ни за что! Красиво, любезный, кончай красиво!
Он зашагал, притопывая ногами и высоко поднимая колени, как делают некоторые актеры, изображая безумие, и при этом изрекал:
– Храбрись, старина, храбрись, на тебя смотрят боги. Выше голову! И держись, черт побери! Не сдавайся! Вокруг тебя все рушится?.. Тебе-то что до этого? Полный крах, все пропало, королевство пошло прахом, я теряю Европу, вселенная улетучивается?.. Ну и что? Так смейся же! Будь Люпеном, или дело дрянь… Давай, смейся! Еще громче… В добрый час… Боже, до чего смешно! Долорес, прощай, старушка!
Он с усмешкой наклонился, коснулся лица усопшей, пошатнулся и упал без чувств.
Через час он поднялся. Кризис миновал, и, полностью овладев собой, успокоившись, серьезный и молчаливый, Люпен стал обдумывать ситуацию.
Он чувствовал, что настал момент бесповоротных решений. За несколько дней его жизнь окончательно разладилась под натиском непредвиденных бед, обрушившихся одна за другой в ту самую минуту, когда он считал свою победу обеспеченной. Что ему теперь делать? Начать сначала? Все восстанавливать? У него не хватало духу. Что же тогда?
Все утро он бродил по парку, трагическая прогулка, во время которой ситуация представилась ему в малейших подробностях, и постепенно с неумолимой суровостью им завладела мысль о смерти.