Очень опрометчивый дурачок. Помнится, я уже рассказывал этому миру первое правило арены — добей, а не трепись.
Первоначально, я думал вцепиться в его ухо, а потом зажечь ауру, но, когда он приблизился и оголили мне свою шею, я чуть отклонил голову назад, и с новой силой как бы — дернулся в направление вены, набухшей на бело-молочной шее, вцепившись в нее своими, немного заостренными зубами.
Клыки очень легко пронзили кожу, даже, прокусили мышцу, а в рот полились реки крови.
Я успел сделать пять глотков, когда эта истеричка орала, схватив меня за плечи, в попытках вырваться, а затем, на шестом глотке, я зажег свою ауру, прожигая его противную рожу.
Удар ноги в грудь, помог ему высвободиться, но видок у него был потрёпанный.
Кровь никак не могла остановиться из его рваной раны на шее, он шипел, покачивался, и бледнел пуще прежнего. Единственное, что его спасло от кровопотери — это прижигание.
Запахло жаренным. Он смог «протрезветь», и с ненавистным оскалом посмотрел на меня:
-— Лучше бы я тебя сразу прикончил!
-— Ты прав, улыбнулся я, -— и как ни в чем ни бывало — встал, разрабатывая порубленную, раннее, руку, на которой не было ни царапины, щелкая отросшими пальцами, и улыбаясь во все тридцать зубов.
Его лицо исказила гримаса удивления, а потом ужаса.
Что он во мне увидел, я не знаю, но запинаясь своими ногами, он начал медленно, но верно, пятиться назад.
Вскинул руки к верху, расправил лопатки, хрустнул шеей, и глянул на метку некроманта, которая оставалась такой же тусклой, но на кончике косы появилась «татуировка» еще одной красной капельки.
Знать бы только, что это значит?
Сила внутри меня бурлила, и отклик Беззубика внутри меня, заставил меня улыбнуться.
Мне потребовалось пол секунды, чтобы в руке появился черный как смоль клинок.
-— Как? Как? — закричал Ваня, -— Твой фамильяр мертв! Он не может восстановиться так быстро!
-— Ну, как показывает практика, -— улыбнулся я, -— Может. Что, рыжий дурачок из деревни психопатов, не получается, форму принять?
Я не лгал. Он действительно пытался меняться, по его коже бегали волны серости, но форму принять он не мог. Слишком много крови потерял.
Истерично вскрикивая, но просто развернулся и побежал туда, где сидел все это время, но я не дал далеко уйти. Давать фору — было бессмысленно. Еще одна ошибка, и кто знает, кто будет терзать мое бренное тело.
Моментально сократив дистанцию, я, не думая о чести, рубанул его по спине, перерубая позвонок. Он даже не повернулся ко мне лицом и не увидел маску моей ненависти к нему, когда я разодрал его шею своими зубами. Только хрипел, медленно умирая.
-— Сколько пропало с территории? — недовольный голос Лаврентия Лаврентьевича звучал грозным эхом в комнате номер шестнадцать мужского общежития, -— Где мой племянник?
Охранник, который, не меняя без эмоционального лица, в очередной раз ему повторил:
-— Никто не выходил, президент. Никто, кроме Алексея Быкова, Дениса Вострых.
-— Кто из них выходил последним?
-— Денис.
Ещё раз посмотрел на выбитое окно, президент подошел к постели, в которой когда-то ночевал Иван, и принюхался, шепча себе под нос:
-— Принял форму прям здесь… Идиот.
Откинул одеяло, ничего не нашел на простыне, и порылся на прикроватной тумбе, где среди всякого хлама, обнаружил только карты с рунами, которые он сам ему и подарил в начале учебного года.
-— Алексея или Дениса нашли? — спросил он с каменным лицом.
-— Нет, президент, -— отчеканил охранник, -— На территории академии их присутствие не обнаружено, но и за врата они выйти не могли.