Кровь богов (сборник): читать начало книги онлайн

– Пошли. Пора помыться и надеть чистую одежду.

Ванная комната в доме была маленькой, и вода в нее подавалась холодная, если Фидолий не грел ее специально, но Агриппа полагал, что сойдет и такая. Неся обмякшее тело, он качал головой. Мысли в ней бродили нерадостные. Цезарь мертв, и только боги знали, какая судьба ждала его друга.

Глава 3

Сидя в тени, Марк Антоний прижал большие пальцы к глазам, борясь с усталостью. Когда ему еще не было тридцати, он мог бодрствовать всю ночь, а потом целый день заниматься обычными делами. В Галлии он совершал марш-бросок ночью, а утром сражался плечом к плечу с десятью тысячами других легионеров. Он знал, что возраст берет свое, но искренне полагал, что выносливость – такая же неотъемлемая его часть, как ум и рост, а теперь чувствовал, что она вытекает из него, словно вода из треснувшего кувшина.

Форум заполняли горожане и солдаты, пришедшие, чтобы в последний раз отдать почести Юлию Цезарю. Богатым и бедным приходилось стоять рядом, и из толпы то и дело раздавались крики раздражения и ярости, потому что все больше и больше людей поднималось на Форум. Какая-то женщина принялась громко звать потерявшегося ребенка, и Марк тяжело вздохнул. Ему хотелось, чтобы Цезарь стоял рядом и наблюдал, просто наблюдал, как бурлит Рим, объединившись у тела бога.

Всем желавшим взглянуть на него никак не могло хватить места. Солнце словно молотом било по непокрытым головам людей, стремившихся поближе разглядеть покойного. Жара нарастала с самой зари, когда тело Цезаря выставили на Форуме и сорок центурионов Десятого легиона встали вокруг него. Цезарь лежал на золоченом ложе, которое в этот день стало центром мира.

Усилием воли Марк Антоний поднял голову. Он не спал две ночи и обильно потел. Жажда уже начинала становиться мучительной, но он не решался пить, чтобы малая нужда не заставила его покинуть Форум. Он намеревался только глотнуть вина перед выступлением, и раб стоял у его плеча с чашей и куском материи. Марк Антоний подготовился к выступлению и знал, что провала не будет. Он не смотрел на лицо своего друга. И так уже насмотрелся за то время, пока тело обмывали, а раны считали и перерисовывали чернилами и углем ученые врачи, чтобы потом доложить сенату. Теперь на ложе покоился всего лишь труп, а не тот человек, который согнул сенат в бараний рог, не тот, перед кем преклоняли колени цари и фараоны. Покачнувшись от внезапного головокружения, Марк Антоний крепко сжал правой рукой свитки. Пергамент захрустел и смялся. Марк понимал, что ему следовало поспать хотя бы несколько часов. Он не имел права свалиться без чувств, не мог выказать горе или ярость. Это могло его погубить.

Он не видел Освободителей, но знал, что все они здесь. Двадцать три человека вонзали кинжалы в его друга, многие уже после его смерти, словно присоединяясь к ритуалу. Взгляд Марка Антония становился ледяным, а спина выпрямлялась, когда он думал о них. Он долгие часы жалел о том, что его там не было, что он не знал о готовящемся убийстве, но понимал, что все это пустое. Он не мог изменить прошлого, не мог вернуть ни единого ушедшего мгновения. И пусть он хотел выкрикнуть им в лицо все, что было у него на сердце, хотел призвать солдат, чтобы их растерзали в клочья, ему приходилось улыбаться и относиться к ним как к великим людям Рима. Во рту от этих мыслей появлялся привкус желчи. Они наблюдали за ним, ждали окончания похорон, ждали, пока горожане успокоятся, чтобы потом насладиться новыми должностями и властью, которые принесли им их кинжалы. От этой мысли Антоний заскрипел зубами. Он будто носил маску с того самого момента, как первые слухи достигли его ушей. Цезаря убили, а эти тявкающие псы заседали в сенате. Ему пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы скрыть омерзение. И все-таки он поступил правильно, предложив амнистию. У него едва повернулся язык, чтобы произнести эти слова, но, возможно, именно благодаря этому сенат согласился на торжественные похороны. У Освободителей эта идея вызвала разве что ухмылку. Они не сомневались в своей победе и новом раскладе сил.

– Тряпку и чашу! – рявкнул Марк Антоний.

Раб подошел, вытер пот с лица своего господина, а Антоний взял чашу и глотнул вина, чтобы смочить горло. Пришла пора обратиться к Риму. Он выпрямился во весь рост, позволив рабу поправить складки своей тоги. Одно плечо оставалось непокрытым тканью, и он чувствовал, как под мышкой холодеет пот. Шагнув из тени под яркие лучи солнца, Марк прошел мимо центурионов, которые сурово смотрели на толпу. Четыре шага, и он в последний раз оказался на возвышении рядом с Юлием.

Толпа увидела консула, и шум разом стих. Они не хотели пропустить ни слова, и эта внезапная тишина едва не подкосила его решимость. Марк Антоний оглядел прекрасные постройки Форума. Из каждого окна торчали головы, и он задался вопросом, где сейчас Брут и Кассий. Они не могли пропустить момента своего триумфа, он в этом не сомневался. И консул начал, возвысив голос до крика:

– Граждане Рима! Я один из вас, консул этого города. И, однако, я говорю не только от себя, когда речь о Цезаре. Я говорю языком каждого гражданина. Сегодня я говорю за наших соотечественников, наших людей. Сенат издал закон о воздании почестей Цезарю, и, когда я буду называть его имена, вы услышите не мой голос, а свой.

Он повернулся к ростре, чтобы взглянуть на тело своего друга. На Форум пала мертвая тишина. Раны Цезаря скрывали туника и тога. Крови в теле уже не осталось, и Марк Антоний знал, что за дни, предшествующие похоронам, раны побледнели и затвердели. Живым оставался только венок из зеленого лавра, венчавший голову Цезаря.

– Он был Гаем Юлием Цезарем, сыном Гая Юлия и Аврелии, из Юлиев, род которых восходит к Энею из Трои, сыну Венеры. Он был консулом, и он был императором Рима. Он был отцом страны, и прежний месяц, квинтилий, переименовали в его честь. Кроме всего прочего, ему поклонялись как богу. Все это говорит о том, как мы чтили Цезаря. Наш достопочтенный сенат постановил, что тело его останется нетронутым, под страхом смерти. И даровал неприкосновенность всем, кто был с ним в момент его смерти. По законам Рима тело Цезаря священно. К нему нельзя прикасаться. Храм его плоти должен остаться нетронутым, так повелевает наш закон!

Он помолчал, прислушиваясь к ропоту недовольства, прошелестевшему над огромной толпой.

– Он не вырывал этих титулов силой из рук сената, из наших рук. Он даже не просил их, но они даровались ему, лились на него потоком, в благодарность за его службу Риму. Сегодня мы чтим его снова в вашем присутствии. Все вы свидетели чести Рима.

Один из центурионов неловко переступил с ноги на ногу, и Марк Антоний посмотрел вниз, а затем снова поднял глаза, встретившись взглядом с сотнями тех, кто стоял в толпе. В них он увидел злость и стыд, после чего кивнул, глубоко вдохнул и продолжил:

– По нашим законам, по нашей римской чести, мы дали клятву защищать Цезаря всей нашей мощью. Мы дали клятву, что те, кто не сможет его защитить, будут навеки прокляты.

Толпа застонала громче, словно все поняла, и Марк Антоний возвысил голос:

– О Юпитер и все боги, простите нас за нашу неудачу! Проявите милосердие к нам, не сдержавшим слова. Простите нам всем наши нарушенные клятвы.

Он посмотрел на тело своего друга. Потом его взгляд на мгновение метнулся к зданию сената. На ступенях стояли люди в белом, стояли и наблюдали за ним. Со ступеней открывался прекрасный вид и на тело, и на оратора, и Марк Антоний задался вопросом, наслаждаются ли они своим правом занимать столь выигрышные места. Также и в толпе многие обратили враждебные взгляды на стоявших перед зданием сената.

– Цезарь любил Рим. И Рим любил своего лучшего сына, но мы его не спасли, – продолжал Антоний. – Никто не будет мстить за его смерть, за все законы и за пустые обещания, не сумевшие удержать кинжалы. Закон – всего лишь желание людей, записанное и обретшее силу, без которой он – ничто.

Он выдержал паузу, чтобы дать им подумать, и толпа откликнулась, зашевелилась, сердца забились сильнее, кровь побежала быстрее. Они все ждали его слов. Еще один центурион взглянул на консула, и в этом взгляде читалось молчаливое предупреждение. Он попытался посмотреть в глаза Марку Антонию, но тот его проигнорировал.

– От вашего имени сенат объявил амнистию тем, кто называет себя Освободителями. От вашего имени закон должен выполняться. Тому порукой ваша честь. Это тоже священно, нерушимо, – провозгласил оратор.

Толпа зарычала, и Марк Антоний заколебался. Толпа могла сделать с ним и с центурионами, стоявшими вокруг возвышения, все, что угодно. Стоило ему перегнуть палку, чрезмерно распалить чувство вины или разозлить, и толпа проглотит его. Он шел по лезвию ножа, прекрасно отдавая себе отчет, на что способны разъяренные римляне. Вновь он посмотрел на сенаторов и увидел, что число их заметно уменьшилось, потому что они тоже прочувствовали настроения толпы и просчитали, на ком она может выместить свою злость. Марк Антоний улыбнулся, собравшись с духом и зная, что хотел бы от него Юлий. Он знал это с того самого момента, когда увидел Кассия и других заговорщиков, входящих в сенат с высоко поднятыми руками, чтобы показать всем, что на них кровь тирана. Он хотел, чтобы народ Рима осознал, что сделали эти люди. Чтобы увидел, что произошло.

Марк наклонился к центурионам и понизил голос, чтобы его услышал только тот, кто стоял ближе всех.

– Поднимись сюда. Встань рядом со мной.

Центуриона словно создали для подобных церемоний: ветеран не одной войны в безупречно начищенном доспехе. Тот ответил с неохотой: инстинкт самосохранения требовал не спускать глаз с толпы, подступившей очень уж близко.

– Консул… мой пост здесь… – начал он.

Антоний опустился на одно колено, и в его шепоте послышалась злость.