Из одежды Мира оставила ей только полусапожки и белье. Нарядную кожаную куртку она заменила на поношенную джинсовую черного цвета, а дорогие джинсы на простенькие тайваньские, тоже черные, не черные даже, а какие-то седоватые. Бирюзовый свитерок — на серый, домашней вязки из грубой шерсти с высоким воротом и фланелевую клетчатую ковбойку.
Кроме того, она дала Рите денег — около четырехсот рублей, сказав, что это разница в цене вещей.
Когда в начале седьмого утра явился Петя, он остался доволен превращением.
Протягивая Рите паспорт, он объявил:
— Рад познакомиться, Фарида Саясовна!
Изумленная Рита открыла красную книжечку и ахнула, прочитав: Фарида Саясовна Мухамеджанова.
На паспорте была приклеена ее фотография.
— Вот так… — печально сказал Петя. — Теперь ты лишилась даже имени.
Пользуясь тем, что Мира опять исчезла, Рита спросила:
— А почему ты не сказал Людочке, что мы едем сюда, а не к твоей сестре?
— По кочану, — буркнул Корякин, вновь становясь колючим и раздраженным.
— Петя… Прости… Но если ты должен был убить меня, то почему теперь помогаешь?
— Ой, да не трави ты мне душу! — взвыл Петр и, круто повернувшись, вышел из комнаты.
Рита все-таки заставила Петра заехать к Людочке и Галине Григорьевне. Она просто не могла исчезнуть, не попрощавшись с ними и… Она даже себе боялась признаться в этом — не убедившись, что с ними все в порядке.
Едва войдя в дом, Рита ощутила приступ дурноты — стулья на террасе были разбросаны, скатерть со стола кто-то наполовину сдернул, разбив при этом чашки и опрокинув самовар. Под столом темнела лужица… Нет, это было вишневое варенье, вытекшее из свалившейся вазочки.
Петр остановил ее на пороге комнаты:
— Подожди здесь.
Увидев выражение лица Корякина, Рита оттолкнула его и шагнула вперед.
Задушенная капроновым чулком Галина Григорьевна лежала в инвалидном кресле, вцепившись окоченевшими пальцами в жгут, затянутый на ее горле. На лице ее застыло выражение ужаса и неописуемого страдания, изо рта, как бы приоткрывшегося в беззвучном крике, высовывался язык, казавшийся третьей губой…
Напротив сидела на стуле Людочка. Голова ее безвольно свисала на грудь, рыжие волосы прикрыли лицо. Она не падала лишь потому, что ее крепко-накрепко привязали к стулу. Тонкие веревки, перехватывавшие обнаженные руки — на девушке была только ночная сорочка, — глубоко впились в тело.
Рита бросилась к ней, откинула волосы с лица и дико закричала. Петр, немедленно оказавшийся рядом, зажал ей рот ладонью, которая пахла бензином и табаком.
На месте правого глаза Людочки зияла страшная обугленная дыра, все лицо покрывали язвы ожогов. Рита увидела на полу паяльник, и ее затошнило.
— Бежим, — словно бы проглотив ком в горле, сдавленно приказал Петр.
— Убей меня! Убей! Я не хочу жить! Я приношу всем смерть! Так зачем же мне жить?! Убей меня, и тебя простят… — рыдала, опустившись на колени перед трупом Людочки, Рита.
Корякин поднял ее за волосы и дважды наотмашь ударил по лицу:
— Заткнись, дура! У нас нет времени на истерики.
— Все, кажется, оторвались! — напряженно сказал Петр, косясь на зеркальце заднего вида.
Рита не ответила. Да и что она могла сказать? Как только они выехали из города, Корякин заметил машину, преследовавшую их. Причем в открытую. Это были те самые красные «Жигули», которые Рита увидела вчера ночью у своего дома. Напавшие на их след убийцы выжидали удобного момента, когда на дороге не будет машин…
Настояв на том, чтобы побывать у Людочки и Галины Григорьевны, Рита сделала ошибку, которая могла стоить жизни и ей, и Петру Корякину. Именно там их и заметили.
Однако беглецам повезло. Гонка продолжалась уже около часа, когда они оказались в хвосте огромной колонны грузовиков. Совершая рискованные обгоны на узком шоссе, Петр загнал в кювет водителя встречного «Запорожца», едва вывернул из-под носа «Икаруса», чуть не столкнулся с рефрижератором, но вырвался вперед, обогнав колонну.