Мужчина за дверью заматерился.
— Настучали, суки! — посоветовал кому-то заткнуться, заявив, что «менты пришли», и завозился с замком. Видимо, он уловил только слова «лейтенант» и «милиция» и решил, что по вызову соседей прибыл наряд. — А мы чё? Мы ничё, — бормотал он, — энтим козлам завидно, что у нас праздник, вот и звонют… Людей от дела отрывают. А мы, товарищ начальник, деньжат заработали, на них и гуляем. Не воруем, поди! А, черт! Щас хозяевов позову, пусть они открывают… Ага!
В этот момент замок щелкнул, и перед глазами Марины Игоревны и Стеллы предстал здоровый, в рваной тельняшке и тренировочных штанах мужик с небритой опухшей рожей и заплывшими глазами.
— Ух ты! — только и произнес он, отступая на шаг.
— Предъявите документы, — строго потребовала Козырева, переступая порог тесной захламленной прихожей.
В нос Стелле ударил едкий тошнотворный запах перегара, пропитавший, казалось, всю квартиру.
— Ух ты! — повторил мужик и осклабился. — Ну, Гошка, здоров — с какими кошечками хороводится… Проходи, девки! У нас вина на всех хватит!
— Предъявите документы. — На сей раз в голосе Марины Игоревны зазвучал металл. Резким движением она скинула с плеч свое серое стеганое пальто, и в полумраке прихожей тускло блеснуло золото звездочек на ее погонах.
Это поубавило алкашу пыла.
— Да какие документы? Я ж другана пришел навестить и его хиврю, — заканючил он.
— Где хозяева?
— Да вон, в той комнате спят. Гошка-то своей благоверной рожу начистил, ко мне, дурак, приревновал. А на кой мне его толстобрюхая? Сама на шею вешалась. — К мужику вернулась уверенность, он понял, что не по его душу пришли, и с некоторой долей самодовольства продолжал: — Ну, теперь помирились и спят, как голубки. А я один скучаю от пустого времяпровождения.
— Вот как? — подняла брови Марина Игоревна. — А кому же вы предложили заткнуться?
— A-а! Да там племяш Гошкин и его бабца. Певец, блин… Шаляпин.
— Так почему же вы утверждаете, что находитесь здесь в одиночестве?
Мужик ухмыльнулся:
— Конечно один. Какая же это компания? Он с утра про дроздов, блин, разоряется, а баба все норовит ему фотокарточку попортить, чтоб, значит, под Верку-продавщику из винного клинья не подбивал.
На шум голосов из комнаты, в которой, как утверждал говорливый алкаш, спали хозяева, выползло уродливое подобие женщины: растрепанная, с подбитым глазом, в неопрятном, криво застегнутом халате с дырами, в которые легко можно было просунуть кулак, она распространяла запах перегара, блевотины и застарелого пота.
— Чего надо? — грубо спросила она и икнула.
— Гражданка Самохина, где находится ваш сын, Самохин Виктор Николаевич?
— А откуда мне знать?
— Он опять перестал посещать школу.
— Ох и надоели вы мне! Ходют и ходют, зудят и зудят… Мне моих семи классов хватает? Хватает. И ему — за глаза.
— Как же вам не стыдно? Пьете, дебоширите…
— А тебе что за дело? — опять перебила Козыреву гражданка Самохина. — Я работаю. В доме — тишина. А если выпила, так у меня сегодня выходной. Хошь, в ЖЭКе спроси. Так что имею право!
— Ведь опять уволят.
— Ха! Мою работу люди из рук друг у друга не рвут. Так что не боись, лейтенантша! — Гражданка Самохина подмигнула Козыревой неповрежденным глазом и, прищурившись, посмотрела на Стеллу, словно собираясь поинтересоваться: ей-то чего здесь надо?
— А где Лариса и Тамара? — спросила Козырева.
— Дома, где ж еще?
Марина Игоревна решительно шагнула в квартиру, Стелла последовала за ней. На ходу она мельком заглянула в комнату, откуда появилась Самохина. Там на давно не мытом полу стояли ряды бутылок, в одном углу валялся сломанный венский стул, в другом на полосатом матрасе, постеленном прямо на голом полу, укрывшись неопределенного цвета одеялом, почивал хозяин дома. Больше ничего в комнате не было.