— Ух ты! Рустам! Сегодня у меня просто праздник души. — Ирина спустилась на несколько ступенек, распахивая руки навстречу высокому мужчине зверской наружности, и Стелла вспомнила рассказ Людмилы Васильевны об актерской бирже.
— Да, скифы мы! Да, азиаты мы!.. — продекламировала Ира, и Рустам продолжил, подхватывая ее на руки:
— С раскосыми и жадными очами… — Поднявшись на площадку, где стояла Стелла, он покружил Ирину и поставил на ноги. — Рад тебя видеть, Ирочка! Как зовут красавицу? — поинтересовался он, улыбаясь Стелле, в его действительно раскосых непроницаемо-черных глазах блеснула искорка интереса.
— Стелла, — ответила за нее Ирина. — Возможная дублерша героини.
Рустам хмыкнул:
— На мой взгляд, она куда симпатичней Полинки. И слушай, на актрису какую-то похожа, из голливудских. Ей-бо!
Ирина развела руками:
— Знаю, знаю, мужчины — не собаки, на кости не бросаются! Но голову девочке морочить не дам.
— Ага. Понял! Ну… Увидимся!
Едва он отошел, Стелла спросила:
— Почему у него столько шрамов? Он актер?
— Каскадер. Классный. Куда там Шварценеггеру! С самолета в реку прыгал… Дерется — ошалеть можно! А на коне — просто Бог. Как Витя Сидоров — на машине. Ну и типаж шикарный… Сама видишь, какая физиономия.
— Да уж… Просто разбойничья, — закивала Стелла.
Выход из «темницы» отсняли в два дубля. Пациенты прошли по лабиринту колоритного подвала, возглавляемые, видимо, вконец спятившим (нормальный человек таких бы не выводил, а понадежнее запер!) Художником — Радкевичем. Глеб Пекарев попускал, сидя на лестнице, пузыри — не без помощи фокусницы Эльвиры, выдавшей ему кусочек мыла для пышности пены.
Отплевавшись, он предложил:
— Пошли ко мне, девочки. Я коньячку привез. Михаил же отпустил пациентов?
Стелла замотала головой, умоляюще глядя на Ирину.
— Дите желает посмотреть творческий процесс, — пошутила та. — Попозже придем. Пусть полюбуется, как Рустик дерется.
— Какая кровожадность в столь юном и прелестном создании! Предупреждаю — зрелище не для слабонервных.
Приятельницы отошли в тень, спрятавшись за спины осветителей, чтобы не попасться на глаза режиссеру, который объяснял Огульникову и Рустаму Муртазину, что от них требуется.
Огульников должен был побить Рустама, вырубить, обменявшись с ним несколькими ударами, в возможность чего верилось слабо. Затем приковать к трубе наручниками, которые спустя некоторое время каскадеру следовало разорвать — их заблаговременно подпилили. Уж очень хотелось режиссеру показать крутизну героя — раз такого бугая вырубил, значит, и правда непобедим!
Сделали несколько дублей, и, хотя Огульников все больше входил в раж, режиссеру что-то не нравилось.
— Андрей! Жестче! Жестче! — кричал он.
— Да куда уж жестче? — взвился Рустам. — Он же со всей дури лупит. Андрей, сколько раз повторять — не доводи удар!
— Я актер, а не каскадер! — заносчиво возразил Огульников. — И вообще — это же кино! Извиняюсь, издержки производства.
— Эль, подгримируй Андрея! — потребовал оператор Егор. — У него морщины на лбу — просто ужас!
Огульников разозлился:
— Что значит ужас? Что ты хочешь сказать?
— Только то, что сказал, — морщины, — равнодушно пожал плечами оператор.
Актер поджал губы.