17
БЛИКС
Я — все еще я. Я — все еще я. Я умираю, но по-прежнему остаюсь собой.
Я думаю, что вижу маму, чувствую ее руку у себя на лбу. Но потом оказывается, что это вовсе не мама; это Лола тут со мной.
И Патрик тоже. Я чувствую, как он держит меня за руку.
— Вы должны продолжать разбивать свое сердце, пока оно не откроется, — говорю я ему. — Это сказал Руми[11].
Хаунди откуда-то сообщает мне, что сердце Патрика уже разбито сильнее, чем это возможно вынести.
— Тсс, — шепчу я. — Для тебя осталось еще так много света, Патрик.
Я слышу, как он произносит:
— Бликс, я понятия не имею, о чем это ты. Хочешь, добавлю еще колотого льда?
Нет, я не хочу.
Ага! Тут снова появилась луна. И море. У нашей крови и у моря один и тот же pH, показатель кислотности.
Знает ли об этом Ноа? Патрик-то знает, могу поспорить.
Лола снова ушла, сказав, что ненадолго.
А бедный красавчик Ноа! Он так мало знает. Хочет, чтобы со мной тут вместо друзей были профессиональные медики. И не хочет разбираться в смерти. Не хочет знать, как она может быть частью хорошо прожитой жизни. Он сидит у моей постели рядом с Патриком и играет на гитаре, волосы падают на его прекрасное лицо, но я не столько слышу его музыку, сколько чувствую ее. Словно бы мои кости издают этот звук; трень, трень, трень.
Я чувствую, что говорю:
— Хаунди…
А Ноа смеется и повторяет: «Хаунди?» — и поэтому я понимаю, что сказала это вслух. Забавно, когда какие-то звуки существуют, но не достигают ушей.
Мне нравится слышать, как Ноа произносит это имя.
«Омары», — думаю я.
— Да, я помню. Когда я был тут в прошлый раз, Хаунди все время приносил нам омаров. — Он пропевает это под мелодию, которую я почти что помню.
Патрик говорит, что Хаунди был хорошим человеком. Он хочет знать, не вижу ли я сейчас Хаунди, но Ноа утверждает, что смерть устроена иначе.
Меня окружает свет, и я оказываюсь перед старой начальной школой в родном городке, девочка по имени Барбара-Анна предлагает мне шоколадку, я улыбаюсь и тянусь к ней, но рука на что-то натыкается. Это человек. Хаунди? Нет, Патрик.
— Я здесь, — говорит он.
Твердый, теплый. И я иду по утесу, глядя на звезды. Может быть, я стану звездой. Я привыкла думать, что, умирая, мы становимся звездами. Из звездной пыли в звездную пыль, сказал мне кто-то.
Когда я делюсь этим с Хаунди, он говорит:
— А вот и нет. Не в звезды. Я хочу стать картофельной чипсиной.
Его глаза заполняют мою голову целиком. Его смеющиеся глаза: «Ты идешь, любовь моя? Мне так тебя и ждать?»
Все есть любовь. Просто любовь.
Не бояться. Не цепляться ни за что. Это как в йоге, где есть жесткие позы, и если им сопротивляться, начинается боль.
«Просто отпустить не больно», — звучит теперь в моей голове голос Хаунди.
[11] Джалал ад-Дин Мухаммад Руми — персидский поэт-суфий тринадцатого века.