Это был прелестный голосок, круглый и ровный. Опустившись на колени, Бенни заглянул под кровать, но там, конечно, ничего не было. Он знал, что там ничего не будет, потому что утром полазил под кроватью и убедился, что прибрано все до последней пылинки. Бенни лег на живот и пополз вперед, в темноту. Ему нравилось лежать под кроватью. После смерти отца он частенько заползал под кровать, когда ему случалась обмочиться ночью. Под кроватью было тепло, темно и сухо. Почти как в коробке или в ящике.
Он медленно пополз вдоль стены, запустив пальцы под плинтусный обогреватель, и наконец, нащупал его – маленький, гладкий, прохладный и круглый, именно такой, как он и думал. Бенни подцепил его кончиками пальцев, а затем вылез из-под кровати и сел. На ладони у него лежал блестящий шарик из кошачьего глаза. Он не помнил такого шарика, но, видимо, шарик был из того пакета, который Аннабель купила в Благотворительном магазине. Она все время приносила домой старые игрушки из благотворительных магазинов и с распродаж, называла их «винтажными» и надеялась перепродать через eBay. Поднеся шарик к свету, Бенни внимательно осмотрел его. Он выглядел вполне винтажным. Стеклянный, бледно-зеленый, с крошечными пузырьками внутри, а в самой середке две тонкие спиралевидные нити, желтая и зеленая. Поднеся шарик ближе к глазу, Бенни вгляделся в кружащийся внутри облачный мир. Красиво, подумал он. Потом он повертел шарик в ладони. Хорошенький. М-м-м, сказал шарик, подмигивая ему, и как раз в этот момент он услышал, что из гостиной его зовет мать.
«Ш-ш-ш», – прошептал он шарику, пряча его в карман.
– Иду! – крикнул он матери.
Перед выходом из спальни он задержался ненадолго, собираясь с духом, затем открыл дверь. На пороге он снова остановился и на миг прислушался, оценивая уровень шума, а затем, оценив его как низкий, вышел в захламленный коридор, быстро продрался сквозь хаос голосов и спустился в гостиную. Аннабель сидела среди кип новостей, с сотовым телефоном в руке, свисающим с уха наушником и изумленным выражением на лице.
– Я сделала это, – сказала она. – Меня оставят на работе. Будут переучивать.
Она протянула руки, и Бенни подошел к ней, позволил притянуть себя ближе, чувствуя, как ее руки прижимаются к его ушам, словно теплые подушки, и заглушают хаос мира. На миг все вокруг почти успокоилось. Бенни чувствовал исходящий от ее кожи сладкий и чуть кисловатый запах пота, который он считал запахом своей собственной печали, и оставался в этом положении столько, сколько смог выдержать, пока ощущение растворения в матери не стало невыносимым, и тогда он оттолкнул ее. Из-за этого ему стало неловко. Он сунул руки в карманы, пальцы коснулись шарика. Бенни успел забыть о нем, и это прикосновение его успокоило.
– Это здорово, мам, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ободряюще. – Значит, я смогу лечь в больницу?
Он казался таким маленьким, когда стоял в дверях своей палаты, последней в ряду одинаковых открытых дверей в длинном белом коридоре. Ей захотелось броситься назад, схватить его, бросить его вещи обратно в сумку и побежать с ним мимо поста медсестер и сказать той ужасной старшей медсестре, которая обыскала ее сумочку и конфисковала нож X-Acto[26] (Аннабель всегда носила его с собой, профессиональный инструмент, ведь никогда не знаешь, где наткешься на статью, которую стоит вырезать), что произошла ужасная ошибка, что ее сыну здесь не место и она забирает его домой. Но она ничего этого не сделала. Вместо этого она стояла на посту медсестер, терпеливо ожидая, пока другая медсестра, точнее, медбрат, вернёт ее вещи и проводит ее к выходу, а Бенни наблюдал за ней из своего дверного проема. Дойдя до запертых двойных дверей, Аннабель обернулась, увидела Бенни и помахала ему рукой. Он не сразу помахал в ответ. Просто стоял там как вкопанный, потерявшись в этом чуждом окружении, как будто его тело больше не знало, что делать, можно ли двигаться, помахать ли рукой, или бежать, бежать к своей матери. Она услышала, как медбрат набирает цифровой код, затем двери, щелкнув, открылись. Пальцы медбрата коснулись ее руки. «Няня Эндрю» – было написано на его бейджике.
– С ним все будет хорошо, – сказал няня Эндрю. – Мы о нем позаботимся.
Аннабель кивнула, почти не услышав и не поверив ему, но подчиняясь его власти. На его мускулистых предплечьях виднелись татуировки. От него веяло силой. Аннабель вдруг подумала, что у кого-нибудь из пациентов этого отделения, наверное, бывают приступы буйства и няне Эндрю приходится их утихомиривать. Она повернулась к выходу, и как раз в этот момент Бенни поднял руку, чтобы помахать, но она уже поворачивалась, и тяжелые металлические двери закрывались за ней, а к тому времени, когда она еще раз оглянулась назад через окно из армированного стекла, сына уже не было видно.
Этот лязг разделивших их дверей, оставивших его внутри, а ее снаружи, был сигналом ее неудачи и поражения. Аннабель долго бродила по коридорам в поисках выхода. В больнице везде были знаки, указующие стрелки, ярко раскрашенные линии на полу, которые вроде бы задавали направление, но в итоге приводили обратно или указывали в никуда. Наконец она выбралась на первый этаж и вышла на тротуар. Шум и суматоха внешнего мира обрушились на нее, как ударная волна, и ей даже пришлось на секунду остановиться, чтобы удержать равновесие. Она перешла улицу к автобусной остановке и, когда подошел автобус, забралась в него и села в конце. На этом же автобусе они утром ехали в больницу, сидя бок о бок. Бенни держал на коленях свою сумку с аккуратно уложенной одеждой. Он настоял на том, что сам соберет себе вещи. Когда Аннабель предложила ему взять с собой какие-нибудь предметы, чтобы чувствовать себя как дома, – фотографию, где они втроем в Диснейленде, или чучело черепахи, которое отец купил ему тогда же во Флориде, Бенни отказался. Он сказал, что это больница – и он не хочет там чувствовать себя как дома. Но потом она заметила, что он положил на стол тетрадку, свою личную ложку и шарик, а позже их там не оказалось – значит, он их все-таки взял. Однако принимавшая их ужасная старшая медсестра забрала ложку и шарик и положила их в пластиковый пакет вместе с ножом. Что она вообразила? Какую опасность представляет ложка? Шарик – ладно, допустим, ребенок может проглотить его и подавиться, но ложка? Неужели она думает, что Бенни может ею выколоть кому-нибудь глаз? Тебе это не понадобится, сообщила ему медсестра, столовые приборы у нас есть. Бенни не протестовал, хотя дома он ел исключительно этой ложкой и даже в школу ее носил. Аннабель подумала, не возразить ли что-нибудь, но они с Бенни о ложке никогда не говорили. Просто она заметила эту его привычку и побоялась поставить сына в неловкое положение. Он, ссутулившись, сидел на больничном стуле, уставившись на свои кроссовки без шнурков, с неудобными ремешками на липучках. Когда медсестра забрала ингалятор от астмы, Аннабель запротестовала:
– Но ему это нужно!
– Мы будем держать это в столе у медсестры. Ему нужно будет только попросить.
Автобус затормозил и принялся, сопя и отдуваясь, совершать свое громоздкое пневматическое коленопреклонение, чтобы принять пассажира-инвалида. Аннабель выглянула в окно и увидела на тротуаре пожилую женщину с коляской, доверху заполненной пластиковыми пакетами для покупок. А утром они с Бенни сидели напротив старика в инвалидной коляске, к ручкам которой были привязаны мусорные мешки, набитые пустыми банками и бутылками. У него была длинная борода с проседью, одного зуба спереди не хватало, а на коленях он держал старый и потрепанный черный кожаный кейс. На шее у старика висела картонная табличка с надписью от руки:
Случайные
Проявления
Доброты
Инвалид устроился напротив них, бормоча что-то себе под нос. Время от времени он поднимал с колен большие грубые руки, махал ими, как крыльями, как будто приветствовал невидимую публику, или оборачивался назад и надолго оставался в таком положении, прислушиваясь к чему-то, потом отвлекался и снова начинал бормотать. Аннабель старалась не встречаться с ним взглядом и заметила, что Бенни тоже смотрит в другую сторону, но через пару остановок внимание старика обратилось на них.
– Эй, юный школьник! – гаркнул он через проход. У него был гортанный восточноевропейский акцент, слова застревали у него в горле, так что когда он говорил, казалось, что он прокашливается. Бенни проигнорировал это обращение, но когда они выходили из автобуса у больницы, старик снова крикнул ему: – Держись, юнец. Вив ля резистанс![27]
– Ты знаешь этого старика? – спросила Аннабель на ходу.
– Да так, какой-то бомжара, – пожал плечами Бенни. – Он все время ездит в этом автобусе.
В палате Аннабель помогла сыну распаковать вещи и уложить их в тумбочку рядом с кроватью. Она познакомилась с его соседом по комнате, редковолосым прыщавым китайским юношей, имя которого она сразу же забыла. Он носил рваные черные джинсы и зловещего вида черную футболку. Когда сосед вышел из палаты, она какое-то время сидела на кровати, держа сына за руку, потом он отстранился.
– Сосед у тебя вроде бы неплохой, – сказала она. – Одет вполне по моде.
Бенни не ответил, и она заговорила снова:
– Кровать, кажется, удобная.
Она несколько раз подпрыгнула на матрасе, пытаясь придумать, что бы еще сказать, но тут Бенни заговорил сам:
– Помнишь того типа в автобусе? Бродягу в инвалидном кресле?
– Того, с пакетами? Как такого забудешь! Почему таким разрешают…
Бенни нетерпеливо помотал головой.
[26] Нож с небольшим острым лезвием на длинной тонкой ручке.
[27] «Да здравствует сопротивление!» (фр.)