Страна, в которой ходят вверх ногами: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 1. Ретро-Истории

Две монеты

Сегодня у меня был хороший день. К витрине с моей фотографией подошло несколько человек. Нет, конечно, не на меня посмотреть. Их внимание привлекли две сплющенные монеты, которые когда-то на десять минут продлили мою жизнь. На десять минут и на целую вечность. Посмотрев на монеты, которые от удара пули свернулись, как цветочные лепестки, посетители музея переводили свой взгляд с монет на меня. И когда наши глаза встречались, я рассказывал им свою историю…

Теперь можно и отдохнуть. Я покидаю своё место на полке и иду вдоль витрин, тянущихся вдоль анфилады окон. Здесь так много интересных экспонатов: изысканное кружево, миниатюрные шкатулки, книжные закладки, воздушные нарукавники. Все эти вещи пропитаны энергетикой и могли бы послужить мостом между пространствами, как мои монеты. Но ничего такого не произошло. Ни один из членов семейного клана богатого бакалейщика Томаса Фишер здесь не появлялся. Фишер приехал в Мэриборо и основал здесь семейную фирму в 1880 году, за год до моего появления на свет. Думаю, что, несмотря на разницу в возрасте и социальном положении, у нас нашлось бы много тем для разговора. Я смотрю на фотографию Агнесс Фишер, жены Томаса. Какие у неё чудесные, добрые глаза. Агнесс много занималась благотворительностью. Вот снимок торта, который она испекла для благотворительного аукциона. Воздушно-кремовое чудо, шедевр кулинарного искусства, был украшен голубками, лирами и цветами. «Торт Мира», как назвала его Агнесс, был продан за приличную сумму, а все деньги пошли на помощь бедным семьям…

Улыбнувшись Агнес Фишер, я продолжаю свой путь к центру зала первого этажа. Музей, ставший моим домом, расположен в элегантном особняке колониальной эпохи, возведенном в 1879 году. Его владельцем был предприниматель Джеймс Эдвин Браун, который основал в Мэриборо в 1857 году компанию по продаже вин и крепких напитков. Мог ли я, простой парень из маленького местечка Андервуд, затерянного в тасманийской глуши, мечтать о таком особняке? А я и не мечтал. Но когда тебе всего двадцать лет, то хочется повидать мир и чего-то в этой жизни добиться. Поэтому я и покинул Хобарт 27 марта 1901 года на военном судне, отправляющемся в Южную Африку для участия во Второй бурской войне.

А вот и стенд, на котором выставлены медали австралийских солдат за участие в войне с бурами. Среди них есть и моя. К медалям прилагаются истории жизни их обладателей. Восемьдесят шесть медалей, восемьдесят шесть судеб… Как же так вышло, что я здесь один? Наверное, тот, кто не только движет нашу Вселенную, но и находит время, чтобы подумать о каждом населяющем её создании, знает ответ на мой вопрос.

Я поднимаюсь по лестнице, ведущей на верхние этажи особняка. По пути я здороваюсь с пулеметчиком, ведущим вечный огонь из укрепленной мешками с песком огневой точки. Парень этот – просто манекен, одетый в австралийскую военную форму, очень похожую на мою. Правда, я ношу не широкополую шляпу, а пилотку, соответствующую моему званию младшего капрала. А вот пулемет у него настоящий – «Vickers» 1912 года. В моё время таких ещё не было. Я здесь многое узнал о том, что было после меня, благо, что время на это у меня есть. Если бы я хотел, то мог бы покататься и на мотоцикле «Douglas», модели 1914 года в зале первого этажа. Но я очень лошадей люблю…

Минуя второй этаж, я сразу поднимаюсь на третий. Здесь, в просторном зале, где когда-то звучала музыка и двигались в танце нарядные пары, сейчас находится большая музейная инсталляция с лошадьми из папье-маше. Один из этих коней так похож на моего Красавчика! Именно к нему я и прихожу каждую ночь, чтобы обнять его изящную голову с белой отметиной, прижаться к ней щекой и вспомнить былое…

Когда я в рядах Второго Тасманийского Контингента прибыл в Южную Африку, судьба буров уже практически была решена. «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…». Они и горели: и Трансвааль, и Оранжевое Свободное Государство. Гордые голландцы-африканеры, известные всему миру, как буры, проигрывали сражение с Британией за независимость. Разве могло что-то остановить англичан в борьбе за обладание золотыми и алмазные россыпями на территории бурских республик? А Австралия, будучи колонией Великобритании, помогла ей завершить разгром вольнолюбивых буров, особенно когда война перешла к затяжной партизанской стадии.

Я служил в конном подразделении, сформированном сразу же после прибытия. Мое умение хорошо стрелять на ходу пригодилось на открытых просторах вельда. Вот только война оказалась совсем не такой, как я ожидал. Да, дело буров было проиграно, но они не хотели сдаваться. Все мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет встали под ружье. Защитники республик, в основном, были фермерами, простыми людьми, которых кормила земля. Вот это и стало нашей задачей – лишить их земли и крова, не дать им возможности сражаться. Мы конфисковывали лошадей и повозки, угоняли скот, стирали фермы буров с лица земли. Слезы, отчаянье, тяжёлая свинцовая пыль, оседавшая на землю от разрушенных построек – вот чем была эта война…

Но и самим нам приходилось нелегко. У нас совсем не было времени на акклиматизацию к суровому климату, когда днём царила страшная жара, а ночью –промозглый холод. Страдали все: и люди, и лошади. Поставки воды и провианта были очень плохо организованы. Подчас нам приходилось голодать, а боевые кавалерийские лошади превращались в измождённые остовы, которые приходилось убивать из сострадания. Я делился с Красавчиком последним куском хлеба, и когда в лагерь приезжали долгожданные фуры-водовозки, то сначала давал напиться ему, а затем уже пил сам.

Иногда мы неделями не могли помыться и сменить одежду. И тогда в наши лагеря и биваки пришли вши – переносчики заразы. Начались болезни, которые выкашивали целые отряды. Кто-то умирал от дизентерии, кто-то – от тифа. А у тех, кто выжил, подчас не было шанса вернуться домой, в Австралию, из-за карантинных ограничений. Но мне была уготована иная судьба.

В первые предрассветные часы восемнадцатого ноября, я в арьергарде конной разведки продвигался к лагерю буров у местечка Джеймстаун. Ночная темнота начала размываться, и звезды уже утратили свою блистательную яркость. Кругом стояла полная тишина, какая бывает только перед рассветом. Не было ничего, как перед рождением Вселенной – только шум дыхания Красавчика, который словно призрак летел над седой от ночной росы травой. А потом что-то со страшной силой ударило меня в грудь и выбило из седла.

Уже падая, я успел отпустить повод, чтобы не порвать губы лошади. Мне повезло: моя нога не застряла в стремени. Мне случалось видеть, как лошадь тащит за собой застрявшего в стремени всадника. Поверьте, это зрелище не из приятных. Но Красавчик остановился, как вкопанный. Он понял, что я попал в беду. Я расстегнул френч и ощупал грудь. Крови нет, но ребра саднит, словно я попал под удар молота. Или пули. Открываю нагрудный карман френча и извлекаю замшевый мешочек с двумя южноафриканскими монетами. Монеты горячие на ощупь и сплющенные от удара пули. Серебряное чудо, спасшее мою жизнь. Чудо, в которое невозможно поверить…

Мягкие губы Красавчика щекочут мое покрытое пылью и потом лицо. Прикосновение друга, как же много это значит! Собравшись с силами, я снова вскакиваю в седло. Надо возвращаться назад к своим и предупредить о засаде буров. Я глажу Красавчика по мягкой гриве и натягиваю повод. И тут меня настигает второй удар, после которого небо, позолоченное первыми лучами солнца, становится близким и желанным, как дом, в котором меня уже долго ждут родные люди. А земля остается где-то совсем далеко, словно в давнем прошлом. И уже совсем неважно, что на ней происходит…

Меня заставил вернуться только звук ржанья Красавчика, звавшего меня. И тогда я увидел всё, что не должен был видеть. Свое мертвое тело с окровавленным на спине френчем, свои подернутые смертной пеленой глаза. Скрюченные пальцы, в которых застряли стебельки травы, и муравья, ползшего по моей ещё неостывшей щеке… Вместе с Красавчиком, отгонявшим мух от моего лица, я простоял на палящем солнцепеке весь день, пока спасительная темнота не позволила австралийским кавалеристам унести мое тело в лагерь отряда. Вот так я и стал одним из одиннадцати бойцов Второго Тасманийского Контингента, встретивших смерть в бою или умерших от ран. Жизнь остальных, не вернувшихся с войны, забрали болезни и голод.

Я прощаюсь с картонным конем, который никогда не возьмет сахар с моей ладони. И никогда не посмотрит мне в глаза, как мой друг, которого уже давно нет. Мне пора возвращаться обратно. Теперь я твердо знаю одно: у каждого из нас есть предназначение даже после смерти. Моя работа – это рассказывать всем, кого встречают мои глаза, правду о том, какой нелепой и ненужной была та война. Война, на которой мне очень повезло: я умер от пули. Правда, меня застрелили дважды…

Когда я закрываю глаза

Золотой, похожий на маленькое солнце мандарин упал в мою ладонь и согрел её своим теплом. А затем произошло чудо: все оранжевые, жёлтые и розовато-румяные плоды, растущие на фруктовых деревьях вдоль реки Джонстон, словно слились в ослепительно яркий солнечный диск. Царственное солнце, повелитель всего живого, появилось на небосводе, растопив жаркими лучами предрассветные облака. Но в этом удивительном саду, где старые деревья, отягощённые урожаем, нависли зелёной аркой над рекой, было по-прежнему прохладно. Роса гирляндами жемчужинок унизала траву и подарила радужную каплю утренней свежести каждому древесному листку. С ветки над моей головой вспорхнула крошечная вертлявая угольно-черная птичка с оранжевой спиной, окатив меня каскадом тяжелых капель. Радость вошла в моё сердце обещанием чудесного дня…

Как же я люблю этот сад, принадлежавший всем и никому! Когда-то все эти деревья, дети жарких стран, были посажены здесь, в австралийском городке Иннисфейл руками трудолюбивых китайцев. В 1872 году на Севере штата Квинсленд по берегам реки Палмер было найдено золото. Охваченные золотой лихорадкой, на поиски жёлтого металла, который никогда не перестанет притягивать людей, устремились толпы искателей сокровищ. Большинство золотоискателей приехало в Квинсленд по доброй воле. Но многие китайцы были посланы на прииски их собственными господами – Мандаринами. Им надлежало вернуться назад в Китай с добытым золотом. Некоторые из них нарушили приказ и остались в Австралии нелегально, не пройдя натурализацию и не имея никаких документов. Именно они и разбили фруктовые сады, огороды и банановые плантации по берегам реки Джонстон. А когда возделанная тяжким трудом земля стала одаривать их щедрым урожаем, то китайцев-нелегалов просто вытеснили отсюда плантаторы, получавшие огромные прибыли от выращивания сахарного тростника. И только эти старые, сохранившиеся манговые и цитрусовые деревья напоминают о событиях прошлого.

Я тоже хочу насадить свой сад! Хочу, чтобы с дерева, посаженного моей рукой, кто-то сорвал душистый плод и невольно вспомнил обо мне. Но сейчас мне надо возвращаться домой, чтобы помочь маме. Мы, по местным меркам, считаемся зажиточной семьей, но нам приходится работать много и тяжело. Мой отец купил в центре Иннисфейл старый дом с большим участком земли. Дом он сдал в аренду, а на участке построил новый, двухэтажный. На верхнем этаже живет наша семья, а четыре комнаты внизу отец превратил в постоялый двор. Но иногда, особенно в выходные дни, мест в комнатах не хватает, и наши гости спят даже на железных кроватях на веранде. Большинство постояльцев – это фермеры, рубщики тростника, плотники и лесорубы. Чаще всего они приезжают в Иннисфейл в субботу вечером, чтобы развлечься и отдохнуть от тяжёлой работы.

Стирка постельного белья и полотенец лежит на мне. Стираю я по понедельникам, а сегодня как раз понедельник. Мне надо торопиться, чтобы до наступления жары натаскать вёдрами воду из колодца в большой медный котел на заднем дворе. Мне также надо наполнить водой две железные ванны для полоскания, стоящие рядом с котлом. Натереть мыла и добавить мыльные стружки в кипящую в котле воду. А потом долго кипятить белье, помешивая его деревянным шестом.

Я так задумалась о предстоящей работе, что чуть не наступила на змею, лежавшую на тёплом песчаном островке посреди тропинки. Пригревшаяся на солнышке змейка подняла голову и с негодованием посмотрела на меня. Я с облегчением узнала в маленьком разгневанном создании безвредную древесную змею по оливково-жёлтому брюшку и форме голове. Мои быстрые ноги моментально нашли обходной путь, чтобы не тревожить обитательницу сада. Пусть сегодня будет счастливым для всех!

Да, теперь, в семнадцать лет мои ноги стали крепкими и сильными. А когда-то они были тонкими, как палки и покрыты болячками, появившимися на моей коже от недоедания. Тогда мне было десять лет. Шел 1923-ий год, наше долгое путешествие из Сибири в Австралию, к отцу, который ждал нас в Иннисфейл, подходило к концу. Японское судно, на которым мы пришли из Нагасаки, стало на таможенный контроль в бухте острова Четверга (Thursday Island). Я спустилась вниз к пляжу и села на камень у самой кромки воды. Песок был мелким и белым, а аквамариновая, никогда до этого невиданная мной океанская вода – сказочно манящей. Бриз шевелил бахрому пальмовых листьев, бросавших тёмные ажурные тени на ослепительную белизну песка. Жарко, но до чего же красиво!

Я сняла туфли, стащила чулки и прошлась по мелководью. Солёная вода стала жечь мои ноги и тогда-то я и увидела те самые коричневатые, шелушащиеся пятна над щиколотками. И не менее солёные чем морская вода, жгучие слезы потекли по моим щекам. Никогда папа, который меня совсем не знает, не сможет полюбить такую уродину! Да, так уж получилось, что мой отец уехал из Российской Империи на поиски нового дома для своей семьи за семь месяцев до моего рождения. Даже не подозревая о том, что я вскоре появлюсь на свет. А потом были Революция и Гражданская война, и долгие годы разлуки. Но сейчас все это давно позади. И папа сразу же принял и полюбил меня.

Солнце пригревает всё жарче, надо торопиться! Как хорошо, что я заранее купила мыло в магазине китайца Си Поя. Обожаю его магазин с громким названием «Chinese Emporium»! Это, и вправду, настоящая империя – чего там только нет! Когда в детстве мама посылала меня в магазин за чаем и сахаром, то для меня это всегда было праздником. Мистер Си Пой обслуживал меня сам, вручая покупки с низким поклоном, словно я была принцессой. А его голос звучал, как щебетанье какой-то редкостной птицы, поднимаясь от низких нот к невообразимо высоким.

Могла ли я предположить, что именно в магазине мистера Си я встречу свою любовь? Несколько месяцев назад я, как обычно, пришла к гостеприимному хозяину за покупками. У прилавка с изысканно декорированными ручными веерами, похожими на огромных бабочек, прилетевших в китайский магазин, чтобы отдохнуть в его прохладной тени, стоял высокий парень. Я только успела подумать, зачем это молодому человеку понадобился веер, как он подошел ко мне. Я посмотрела в его удивительные глаза какого-то немыслимого, грозового цвета и тут же утонула в их бездонной синеве… Позже я узнала имя камня, который дал название цвету глаз моего любимого – лазурит. Но в тот момент мне стоило огромных усилий освободиться из-под гипноза этих глаз и понять, что же говорит мне их обладатель. А он просто-напросто просил помочь ему выбрать подарок для матери.

Молодой человек оказался итальянцем по имени Паоло. В Иннисфейл живет много итальянцев, которые начали покидать Европу, убегая от нищеты еще в девятнадцатом веке. La miseria, как сказал мне Паоло, La miseria… По вечерам итальянские песни доносятся едва ли не из каждого раскрытого окна, преображая все вокруг. И кажется, что ты уже не в маленьком городке, затерянном в австралийских тропиках, а где-то на старинных, вымощенных брусчаткой улицах Ломбардии, Тосканы или Калабрии. Вчера мои родители пригласили Паоло на ужин. Когда он пришел, мы увидели, что руки его забинтованы. Семья Паоло совсем не бедная, но его отец считает, что сыну надо научиться всего в жизни добиваться самому, ни на кого не рассчитывая. Чтобы заработать денег на нашу свадьбу, Паоло стал рубщиком сахарного тростника. Вот так он и стёр себе руки до мяса. Мы с мамой промыли его раны травяным отваром. И пока я делала ему успокаивающие примочки, слёзы из моих глаз капали на его изувеченные руки, а он губами собирал каждую жгуче-солёную каплю…

Внезапно сияющая голубизна утреннего неба потускнела, словно полинявший ситец. Затем чья-то злая воля погасила солнце. Появившиеся ниоткуда тяжёлые, свинцовые облака закрутились в безумном хороводе, мгновенно образовав огромную воронку. Гигантский смерч втянул в себя и золотой мандарин, и сердитую змейку, и весь благоухающий, счастливый день давным-давно прожитой юности. А за смерчем пришел голос. Милый голос доброй женщины – моей сиделки. И тогда мне пришлось открыть глаза.