– Что ж, жребий брошен: грабеж.
Вышли на улицу.
– А как мы узнаем, кто нам с тобой задолжал?
– Ошибиться тут трудно.
– Хорошо, когда только мы правы, а все остальные кругом виноваты.
Так хорошо, что хуже совсем уже некуда, исподтишка думал он.
Подождали. На улице было свежо и тоскливо.
– Знаешь, – сказала она, – а я ни о чем никогда не мечтала, кроме как жить, чтобы уже ни о чем не мечтать. А выходило всегда только жить, чтобы мечтать хоть немного пожить по-другому. Как вспомню, воротит. Теперь я уже ничего не хочу. Поскорее б рассвет…
– Может, отправимся в номер?
Она отвернулась:
– Чтобы лежать там и плакать?
– Чтобы заняться любовью.
– Для любви слишком поздно. Дай-ка сюда пистолет и отойди, где темнее… Эй, товарищ, постойте!
Подошла к какому-то типу в фуражке, в котором супруг угадал постового. Игра принимала дурной оборот. Пока мужчина решал, не пора ли выступить из укрытия, жена взяла полицейского под локоток и потащила в арку. Послышался стон. Следом раздался шлепок оплеухи.
Подбежав, мужчина увидел, что постовой стоит на коленях, а над ним нависает лиловая тень и держит в руках пистолеты.
– Выверни дяде карманы, – распорядилась она. – Сколько он нащепал?
– Четыреста семьдесят баксов. Плюс восемь шестьсот деревянных.
– Хренов оборотень! Сейчас мы с тобою сыграем в рулетку.
– Лучше дай ему в морду, и дело с концом.
– Представляешь, забыла, какой же из двух настоящий. Подожди, не подсказывай!
Постовой дрожал, но молчал. Правда, молчал как-то громко.
– Прекратите цокать зубами. Омерзительный звук, – раздражилась жена.
А ведь мне и впрямь все равно, думал мужчина, беря полицейского за подбородок. Одно любопытство: выстрелит или нет.
– Он что, обмочился?
– Это ты его сунула в лужу.
– Жить-то хочешь? – спросила жена.
Полицейский кивнул. Дар речи к нему не вернулся.
– И зачем тебе жить? Объясняй. У тебя две минуты.
Время было уже на исходе, когда постовой взревел и закашлялся.
Она подстегнула его, двинув в затылок стволом.