300 спартанцев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На мгновенье Демарату показалось, что он созерцает богиню. Он почувствовал невольный трепет, прежде ему неведомый. Никогда он не думал, что женщина может быть столь величественна и царственна. Атосса неторопливо устремила на него внимательный взгляд, с откровенным любопытством разглядывая его, и не спешила заговорить, так что у спартанца также было время рассмотреть её во всех подробностях. Царица была одета в парадный ассиро-мидийским костюм. По преданию, ассирийский фасон был придуман самой царицей Семирамидой, а изобретение женской индийской одежды приписывали волшебнице Медее из Колхиды. Во многом одеяние царицы было похоже на индийскую мужскую одежду — та же широкая и длинная рубашка с рукавами, которые закрывали верхнюю часть руки до локтя или всю руку до самой кисти. Эта одежда обычно изготовлялась из самых тонких и красивых шерстяных тканей. Знатные персиянки очень любили наряжаться и украшать себя драгоценностями, щедрые персидские цари дарили своим жёнам иногда целые области на «поясные деньги». Самыми дорогими принадлежностями женского наряда были богато вышитая обувь и драгоценный головной убор в виде круглой шапочки с затканным золотом покрывалом. Только любимая супруга царя, почитаемая наравне с царицей-матерью, имела право носить пурпурные, протканные золотом одежды и царскую тиару, украшенную диадемой, какую Демарат видел на голове Дария. Пурпурная тиара и покрывало не скрывали полностью смоляные волосы царицы, рассыпанные в причудливых переплетениях по груди и плечам.

Атосса была старшей дочерью великого Кира. Дарий был её третьим мужем. Первым её супругом был Камбиз, жестокий и беспощадный завоеватель, продолживший дело своего отца, но свирепостью нрава заслуживший ненависть как завоёванных народов, так и подданных. Камбиз отправился в Египет, который залил кровью, жестоко подавляя вспыхнувший мятеж, когда против него в Персии вспыхнуло восстание. У него был брат Смердис, любимец народа и аристократии. Несмотря на то, что брат всегда проявлял к нему почтительность, Камбиз ненавидел и боялся его. И не безосновательно. Всё государство с надеждой смотрело на прекрасного царевича, мечтая избавиться от ненавистного правителя. Перед отъездом в Египет Камбиз вопросил жрецов и получил ответ, не на шутку его встревоживший, будто бы его власти ничто не угрожает, кроме интриг со стороны Смердиса. С этого момента часы жизни несчастного юноши были сочтены. В тот же день Камбиз распорядился тайно заколоть его, что и было тотчас исполнено. Во время похода в Египет Камбиз вдруг узнает, что будто его брат Смердис жив и встал во главе мятежа. Теряясь в догадках, он не знал что и подумать. Он решил, что Смердис каким-то образом избежал смерти.

На самом деле во главе заговора стоял самозванец-маг по имени Гаумата, сумевший убедить всех придворных и народ, что он и есть Смердис. Восстание разрасталось, народ охотно переходил на его сторону; хитрый маг старался привлечь его к себе временным облегчением налогов. Царь, не медля, устремился в Персию. Но по дороге, находясь в Сирии, он внезапно погиб. Смерть его была трагична и загадочна. По одной версии, царь в отчаянье лишил себя жизни, оказавшись отвергнутым своими подданными. Рассказывают также, что меч Камбиза послужил причиной его смерти: будто бы золотая обшивка ножен оказалась слишком тонкой и лопнула — обнажившийся конец меча смертельно ранил царя.

Гаумата захватил престол, и к нему по наследству от прежнего царя перешло всё его имущество вместе с жёнами и наложницами. Так Атосса стала супругой злокозненного мага. Вскоре, впрочем, обман разоблачился. Лжесмердис, опасаясь разоблачения, подозрительно относился к знатным родам. Наиболее влиятельных и уважаемых персов он подверг опале. Раздражённая его высокомерием знать в лице семи родов, предводителем которых стал троюродный брат Камбиза, Дарий, составила против него заговор. К этому времени никто из придворных уже не сомневался, что власть захватил Лжесмердис. В конце концов, он был убит в Мидии, недалеко от Экбатан. Царём стал Дарий, которому перешли все жёны во главе с Атоссой.

Она продолжала пристально смотреть на спартанца своими продолговатыми, миндалевидными глазами. Полумесяцы бровей сходились у неё к переносице, что считается знаком благородного происхождения у народов Востока и придаёт лицу высокомерный жестокий вид. Маленький изящный нос и рот с чувственными губами, упругие щёки — были безукоризненно прекрасны. Знатные восточные женщины и особенно жёны царя почти всё время в гареме проводят в заботах о своём теле. Царица выглядела молодой и полной сил, никто бы не сказал, что этой изумительной женщине уже далеко за сорок. Демарата несколько смутил долгий, пристальный взгляд Атоссы, он вежливо поклонился, не зная, как надо вести себя в присутствии царицы. Ему почему-то никто не объяснил. Наверно, специального этикета не было разработано, потому что, как правило, жёнам царя не дозволялось принимать гостей.

— Приветствую тебя, прекрасная царица, и надеюсь завоевать твоё расположение, — наконец прервал он затянувшееся молчание. Он не знал, насколько это любезно начинать разговор первым, но ему надоела эта пауза. Ему хотелось поскорее завершить визит и отправиться к себе.

— Ты один из немногих эллинов, которых мне довелось видеть так близко, чужеземец.

Демарат резко выделялся среди тех, кого ей приходилось знать до сих пор — пухлых ленивых евнухов, изнеженных расслабленных придворных с рыхлыми руками и белыми лицами. Персидская знать, уподобляясь женщинам, берегла своё тело от лучей солнца. Слуги с зонтиками для защиты от знойного азиатского солнца повсюду следовали за своими хозяевами. Белая кожа, лишённая загара, была знаком высшего сословия. Именно это отличало их от людей из простонародья, весь день вынужденных трудиться под палящими лучами и поэтому почерневших и высушенных.

Царица с изумлением глядела на стройного, изящного спартанца. Лицо его, мужественное, с твёрдым подбородком, было покрыто золотисто-бронзовым загаром, какой обычно свойствен белой от природы коже, красиво сочетавшимся с чёрными волосами — того оттенка, обладателей которого греческие поэты назвали фиалкокудрые. Собранные в складки и отогнутые назад широкие рукава позволяли увидеть руки молодого человека — крепкие, с красиво очерченными мускулами.

— Мой супруг и повелитель к тебе чрезвычайно расположен. Он рассказывал мне о тебе. Я тоже хочу послушать твои восхитительные рассказы.

Лёгким движением руки она указала ему на кресло из чёрного дерева, покрытое шкурой леопарда, давая понять, что он может сесть. Слуги принесли золотые подносы с фруктами и кубки с освежающими напитками.

Демарату пришлось опять повторить своё грустное повествование. Царица благосклонно внимала, не перебивая, лишь иногда отпуская короткие замечания. Она была невозмутимо спокойна. Две чёрные рабыни-эфиопки обвевали её опахалами, распространяя по комнате запах терпких восточных ароматов, исходящих от Атоссы. Когда он закончил свой рассказ, она произнесла:

— Я знаю, что мой супруг готовит большой поход против эллинов, но моё сердце говорит мне, что этого не следует делать. Вы находитесь под надёжной защитой своих богов. Всем установлены свои пределы — всякой власти, всякому человеческому желанию есть предел. Азия — отдана моему супругу в полное владение. Ваша земля и ваши люди совсем не похожи на нас, людей Востока, я чувствую угрозу, исходящую от вас. И мне почему-то кажется, что эта часть земли никогда не будет подвластна нашим царям. У неё другая судьба. Конечно, было бы спокойнее завоевать вас, но, боюсь, это не так просто, как кажется. Наши маги лгут, уверяя Дария, что поход будет успешным. Я этому не верю.

— Как же так, царица?! — возразил Демарат. — Разве не ты несколько лет твердила Дарию с утра до ночи, чтобы он завоевал Афины и всю Грецию, пока он наконец не согласился?

— Да, так оно и было. Ты, я вижу, неплохо осведомлен о наших делах.

— Ионийские греки рассказывают нам обо всём, что происходит при персидском царе.

— Признаюсь, я не всегда думала так, как теперь. На это были особые причины. Ты не представляешь, насколько далеко может отстоять причина тех или иных желаний женщины от реальной ситуации. Тебе одному я расскажу, почему я была так настойчива и всеми силами подстрекала моего супруга к войне против вас. Был у меня один греческий врач по имени Демодок, который исцелил меня от ужасной болезни. Мой смертный час был уже близок тогда, и что самое ужасное, недуг этот обезобразил моё лицо, так что я не могла показаться на глаза моему повелителю и супругу. Отчаянью моему не было предела. Ни наши маги, ни врачи ничего не могли сделать, они только бесконечно мучили меня разными снадобьями и примочками. И тогда боги, сжалившись надо мной, послали мудрого Демодока. Он назначил мне ванны с пахучими травами и специальное питье. Через три недели от болезни не осталось никакого следа. Я была так ему благодарна, что сделала его советчиком во всех моих делах. Ведь он не просто вернул меня к жизни, он вернул мне мою красоту и молодость, а это для женщины больше, чем жизнь. Вот этот Демодок и стал подговаривать меня, чтобы я уговорила Дария организовать поход против Греции. На самом деле, как оказалось, хитрый эллин мечтал только об одном — убежать на родину. Дарий поверил ему и, дав богатые дары, отправил в качестве соглядатая вместе с несколькими персами в Грецию. В первом же порту он сбежал. Не понимаю, чего ему не хватало здесь? Почему вы, греки, так стремитесь на свою убогую каменистую родину? Увы, я лишилась прекрасного врача, но вместе с тем и некоторых иллюзий в отношении этого похода. — Царица на несколько минут замолчала, потом продолжила вновь: — Да, с того времени я резко изменила своё мнение. Но мне не удаётся удержать Дария. Он удивляется моему противодействию. Не далее как вчера он спрашивал меня: «Разве не ты, великая царица, ещё совсем недавно желала иметь у себя множество греческих рабынь — афинских, спартанских, аргосских и коринфских?» Что я могу ему ответить? Какой аргумент привести? Некое смутное предчувствие, которое не объяснишь словами?

— О, премудрая царица, — воскликнул Демарат, поражённый её проницательностью, — да, наш народ свободолюбив и не привык подчиняться одному властителю, только закон властвует над ним, и все ему подчиняются, как господину.

— Это странные порядки. Не мне судить — хороши они или нет. Сколько народов — столько и нравов. Каждый имеет свой обычай, данный ему богами, не нам менять это. Но я позвала тебя не за этим.

Она незаметно кивнула кому-то, и в комнату вошёл юноша, благородной наружности и в царственном одеянии. Лицо его было нежное и белое, как у девицы. Щёки несколько полноваты, пухлые губы терялись в завитой надушенной бородке. Глаза избегали смотреть прямо. Он держал их опущенными, вскидывая время от времени быстрый, как молния, взгляд на собеседника, обжигая и пронзая насквозь. Вот так он взглянул на спартанца. Тот от неожиданности вздрогнул и, всмотревшись, узнал в вошедшем одного из сыновей Дария, присутствовавших вчера на пиру.

— Это мой сын Ксеркс, — сказала царица. — Ты слышал, как Дарий вчера объявил о споре между двумя своими сыновьями, который должен быть разрешён через десять дней? Вы, греки, — самый хитроумный народ на земле. Я позвала тебя, чтобы ты помог нам с Ксерксом подготовиться к совету.

Демарат несколько опешил от такого предложения. Он слышал, что в Афинах есть люди, которые оказывают такого рода помощь гражданам и политическим деятелям в судах и в собраниях. Спартанцы с презрением смотрели на такое бессмысленное, с их точки зрения, занятие, полезное только для обманщиков. Речь истины проста и не нуждается в ухищрениях. Поэтому спартанцы говорили всегда коротко и без украшательств. Демарату на минуту стало смешно от мысли, что он оказался в роли ритора, да ещё при персидском дворе. Тщательно обдумывая слова, он произнёс:

— Боюсь, царица, ты переоцениваешь наши способности, мы, греки, более скромно судим о себе и считаем, что самый хитрый, самый изобретательный народ на земле — финикийцы.

— Финикийцы сильны коварством, они изобретательны только в том, что приносит им звонкую монету. Ко всему остальному они безразличны, а греки любознательны и отзывчивы, они хитроумны в плетении речей. Один сицилиец, приезжавший к нашему двору из Акраганта, рассказывал, что у них появилось двое учителей мудрости — Эмпедокл и Коракс. Будто бы они учат, что главная цель речи — не раскрытие истины, но убедительность, которая достигается при помощи вероятного, для чего они используют такие невероятные обороты (они называют их софизмы), которые могут так заморочить голову слушателям, что те готовы согласиться, что белое — чёрное и чёрное — белое. Вы всегда одерживаете верх, если вам случится вступить в словесный поединок с мидийцем или персом и даже с финикийцем. Изощрённости вашего ума никто не может противиться. Счастливый ветер занёс тебя к нам именно в этот момент, когда решается наша судьба. Помоги нам убедить царя и всю знать, что мой сын должен быть объявлен наследником, и ты узнаешь благодарность Атоссы. Не будет у тебя более преданного и верного друга. Во всех превратностях придворной жизни я буду спасать тебя. Ведь вам, эллинам, с вашим свободным нравом долго не удаётся быть в милости у царей. Но я всегда буду покрывать тебя, буду мстить за тебя твоим завистникам и врагам. Я даже обещаю убедить Дария освободить тебя от проскинеза, столь тягостного для вас. Я знаю, что вы предпочитаете умереть, чем подчиняться нашему обычаю простираться ниц перед властителем.

— Царица, я был бы рад помочь тебе и заслужить твою милость и дружбу. Я знаю, что женщины никогда не забывают ни врагов, ни друзей. Они верны своему слову порой более, чем мужчины. Воистину, идёт такая слава о способности эллинов — речами затмевать разум собеседника. Но это относится более к сицилийцам и ионийцам, которые могут убедить человека вначале в одном и тут же в совершенно противоположном. Мы, спартанцы, говорим коротко и ясно, нам претит многословное витийство, замысловатые обороты речи, от которых начинает кружиться голова. Мы более привыкли сокрушать врагов мечами, чем речами. Боюсь, от меня тебе будет мало проку.

Он увидел взгляд царицы, полный разочарования. В нём он прочёл отчаянье и решил, что так уходить нельзя — нужно хотя бы попробовать разобраться в этом деле.

— Впрочем, — прибавил он, — я сделаю всё, что будет в моих силах. Как я помню, у Дария есть сын от первого брака, рождённый им до того, как он стал царствовать.

— Да, спартанец, это Артобазан, первенец и любимец царя. И он ссылается на то, что будто бы у всех народов принят такой порядок, что царство наследует старший сын. Я не знаю, так это или нет, но мой Ксеркс, по моему мнению, имеет больше прав, ведь он является внуком Кира Великого, моего отца, создавшего это царство, покорившего под мощную руку персов все народы Азии. Несправедливо, чтобы прямая ветвь Кира уступила место побочной, чтобы сын царской дочери простирался ниц перед сыном рабыни. Когда я думаю об этом, у меня кровь закипает в жилах. О! Я не перенесу этого позора! — вскричала она взволнованно.

Грудь её тяжело вздымалась, кровь прилила к щекам, глаза горели таким неистовым огнём, что Демарату стало не по себе. Атосса пыталась справиться с собой, но было видно, что ей это плохо удаётся. Весь вид её говорил, что она будет сражаться до конца и скорее умрёт, чем согласится уступить.

— Да, Атосса, я понимаю твой гнев и твоё беспокойство, — сказал спартанец. — Вне всякого сомнения, внук царя Кира должен царствовать. Но кто сказал, что у всех народов принято, чтобы престол наследовал обязательно старший сын?