– Это вы Калисто, да? Я по-настоящему восхищаюсь тем типом культурной журналистики, который вы продвигаете. Вам, в отличие от многих, действительно есть что сказать.
В тот момент Калисто не мог припомнить ни одной из статей, которые он написал. Единственное, что приходило ему на ум, была халтура о сгоревших домах в Вестманланде. Рассказывая мне эту историю, он выглядел растерянным. Когда он стоял там с писателем, он не помнил даже, какое отношение имеют к нему сгоревшие дома, но продолжал молоть языком, потому что ни о чем другом он тогда думать не мог. И это, сказал Калисто, кое-что говорит о восторге, который он испытывал в тот момент. Краснея и заикаясь, Калисто расписал свое восхищение писателем. Тот стоял с бокалом в руке и смотрел на собеседника с сочувствием. Через пять минут они уже были друзьями.
Через десять минут писатель сказал Калисто, что будет благодарен, если Калисто сможет прочитать рукопись, которую он закончил некоторое время назад, и теперь ему нужно, чтобы на нее посмотрели умным, трезвым взглядом.
– Иногда человек оказывается рядом с тайной совершенно случайно, – сказал Калисто, когда мы лежали с ним на шкуре. – Иногда просто всё открывается.
– Ты прочитал ее?
– Половину, – ответил он, и голос его дрогнул. – Ты можешь увидеть ее. Пойдем.
Я понимала, что это что-то исключительное и что нечто подобное, вероятно, происходило со мной разве что, когда Йонни взял меня с собой на охоту. Такое остается в человеке надолго, как будто ему предназначено с этим жить, но в этот момент невозможно понять, зачем или почему, ибо он видит перед собой только хитрое переплетение ведущих куда-то нитей, и не факт, что к чему-то хорошему. Мы встали, Калисто зажег свечу, и мы с ним прошли по темным комнатам до его кабинета. Как и во всем доме, там царили чистота и порядок. Письменный стол стоял перед камином, из трубы доносился странный звук.
– Это ветер, – сказал Калисто.
– Ага.
На письменном столе лежало две стопки бумаги, и больше ничего. Стопки выглядели неаккуратно. Некоторые листы были сложены, одна страница выглядела мятой, как будто кто-то скомкал ее, а потом постарался, как мог, расправить.
– Вот она, – сказал Калисто и направил свет на стол. – Я даже побаиваюсь читать дальше, – добавил он, положив руку на одну из стопок. – Опасаюсь, что чары рассеются.
– Какие чары?
– Иногда, – продолжал он, поглаживая бумагу, – я не хочу читать, потому что для этого мне придется прикасаться к ней своими пошлыми руками.
– Вот как.
– Это единственный экземпляр. Писатель не сделал копию. Он пишет на машинке, и другого экземпляра не существует.
– Почему? – спросила я.
– Потому что это… – начал Калисто.
– Что?
– Это невозможно объяснить. Дело в уважении. И в теме. В сочетании. В сочетании уважения и темы. Надо уважать то, что делаешь, материал.
– Не понимаю.
– Уважение, – повторил он.
– Уважение к чему?
– К неповторимому.
Я подошла ближе и прочитала то, что было на странице, на которой лежала рука Калисто.
«Мужское безумие, – прочла я, – почти всегда можно возвести либо к деменции, либо к гениальности. К тому же, оно следует некоторым образцам возвышенности, которые зачастую основаны на тщеславии и зачастую оказываются однообразными в перспективе. Зато женское безумие совершенно иное. Оно обширно и, кажется, может принимать бесконечное множество различных обликов. В нем есть гибкость, гибкость, которая напоминает женское тело как оно есть. Тот тип тьмы, который может завладеть женщинами, бесконечно более требователен, чем тьма, покушающаяся на мужчин. И кажется, многие женщины каким-то образом испытывают желание порождать эту тьму! Я предполагаю, что это связано с экстатическими аспектами родов. Женщины собственной плотью узнают, какую радость может принести страдание, и поэтому они больше, чем мужчины, открыты пограничным состояниям любого рода. Словно они доверяются позитивной силе страдания. Женское безумие интересует меня чрезвычайно. Не исключено, что оно связано с чем-то вроде «женского языка». Люс Иригарей сказала, что не существует бога женского пола, следовательно, не может существовать никакого женского языка. Для женщин все является компромиссом – разве это не крайнее унижение? Юнг утверждал, что он всегда говорил на языке своих пациентов. Если они были истеричны, он говорил на истерическом языке; если невротичны, он говорил на невротическом. Хотел бы я послушать, как Юнг говорит на истерическом языке! Я в самом деле очень бы хотел посмотреть, как Юнг, с его седыми волосами и серьезным лицом, говорит на истерическом языке! Истерия и интуиция, о, эти неизведанные женские территории! Истерия и интуиция. Интуиция, ах, интуиция… Все возможно объяснить. Но объяснение интуиции находится в наше время за пределами объяснимого».
– Не понимаю, – сказала я.
– Ему интересны женщины, – ответил Калисто.
– Так ведь все мужчины ими интересуются?
– Но не так. Он пытается сделать это по-настоящему. Вжиться.
– Как он это делает?