— Конечно. Видите ли, сударь, нынешнее здание префектуры было до революции епископским дворцом. Монсеньор де Конзье, который был епископом в восемьдесят втором году, выстроил там большую залу. В этой-то зале и заседает суд.
Дорогой старик сказал ему:
— Если вы, сударь, хотите присутствовать на каком-нибудь процессе, то сейчас поздновато. Обычно заседания кончаются в шесть часов.
Однако, когда они вышли на широкую площадь, старик показал ему на четыре высоких освещенных окна, выделявшихся на темном фасаде огромного здания.
— Право, сударь, вам везет, вы не опоздали. Видите эти четыре окна? Это и есть судебная зала. Там светло. Значит, еще не все кончено. Очевидно, дело затянулось и назначено вечернее заседание. А что, вас интересует это дело? Должно быть, уголовный процесс? Вас вызвали в качестве свидетеля?
Он ответил:
— Я приехал не ради какого-либо дела. Просто мне надо повидать одного адвоката.
— Ах так! — сказал старик. — Вот и дверь, сударь. Та, возле которой стоит часовой. Вам надо будет только подняться по главной лестнице.
Он последовал указаниям прохожего и несколько минут спустя очутился в комнате, где было много народа и где группы людей вперемежку со стряпчими в судейских мантиях перешептывались между собой.
Сердце всегда невольно сжимается при виде фигур в черном, которые тихо переговариваются друг с другом на пороге судилища. Слова милосердия и сострадания редко срываются с их уст. Чаще всего это обвинительные приговоры, предусмотренные заранее. Все эти группы кажутся наблюдателю, задумчиво проходящему мимо, темными ульями, где жужжащие привидения сообща замышляют козни.
Эта просторная комната, освещенная единственной лампой, была прежде одной из приемных зал епископского дворца, а теперь служила залой ожидания. Двустворчатая дверь, в эту минуту закрытая, отделяла ее от большой залы, где заседал суд присяжных.
Было так темно, что путник не побоялся обратиться к первому попавшемуся стряпчему.
— Сударь! — спросил он. — В каком положении дело?
— Дело кончено, — ответил стряпчий.
— Кончено!
Это слово было повторено таким тоном, что стряпчий обернулся.
— Извините, сударь, вы, вероятно, родственник?
— Нет. Я никого здесь не знаю. И каков приговор — обвинительный?
— Конечно. Ничего иного нельзя было и ждать.
— Каторжные работы?..
— Пожизненная каторга.
— Значит, личность установлена? — произнес путник таким слабым голосом, что его с трудом можно было расслышать.
— Какая там личность? — ответил стряпчий. — Об этом не было и речи. Дело совсем простое. Женщина убила своего ребенка, детоубийство доказано, но присяжные отклонили предположение о заранее обдуманном намерении, и она приговорена к пожизненной каторге.
— Так это женщина? — проговорил он.
— Разумеется, женщина. Девица Лимозен. А вы о ком говорите?
— Да так, ни о ком. Но если дело кончено, то почему же зала все еще освещена?
— Сейчас там слушается другое дело. Оно началось часа два назад.
— Какое же дело?
— Тоже очень простое. Бродяга, рецидивист, каторжник совершил кражу. Я забыл его имя. Вот уж поистине разбойничья физиономия! За одну физиономию я бы сослал его на галеры.
— Сударь! — спросил путник. — Есть ли возможность попасть в залу?